Тишина стояла мертвая, вымороженная. Старый охотник шел не по следу зверя — по следу тишины. Именно она, неестественная и гнетущая, привела его на поляну старого ельника. Сохатый, шедший сзади, внезапно фыркнул и встал как вкопанный, упершись мощными рогами в невидимую преграду. Он издал короткий, тревожный звук — не предупреждение, а отвращение.
И тогда запах ударил в ноздри, словно кулак в солнечное сплетение. Сперва — просто мертвечина, тяжёлая и густая, как болотная тина. Потом — приторный душок тления, похожий на выдох разлагающегося трупа. И наконец — едкий, до тошноты смрад гари и старой крови, въевшейся в землю, словно ржавчина в металл.
Ставр сделал последний шаг и замер.
В центре поляны лежало это. Тело человека, раскинутое в виде уродливой пятиконечной звезды. Но человека ли? Вместо человеческой — массивная, с разорванной в безмолвном рыке пастью, голова бурого медведя. К плечевым суставам были каким-то чудовищным образом прикреплены волчьи лапы с когтями, впившимися в землю. А от пояса вниз росли мощные ноги, покрытые шерстью с копытами лесного быка. Эдакая кощунственная химера, неудавшийся эксперимент тёмных сил.
Но самое жуткое было в центре. Прямо из груди этому существа, разрывая кости и плоть, росла молодая сосна. Ее ствол, толщиной в руку, был черным и гладким, как обсидиан, будто выросшим не из земли, а из самой скверны. Иглы — неестественно длинные и острые — отливали сизым металлом. От дерева исходил легкий, едва видимый пар, и воздух вокруг него звенел от сконцентрированной магии, чуждой и гнетущей.
Земля вокруг твари чернела от оскверненной крови. Мертвые птицы были разбросаны не просто так, а складывались в узор, отдаленно напоминающий сломанное колесо. Знак Нави.
По темному стволу сосны, изредка и хаотично, с сухим, лающим треском, ползли разряды багровой молнии. Они прожигали воздух, оставляя после себя кратковременное послесвечение и горький дымок. Каждая такая вспышка заставляла конечности монстра мелко, противно подергиваться, словно в нем еще теплилась искра какого-то запредельного, неживого существования, которое пытались выжечь дотла.
Кто-то проводил здесь темный обряд. Кто-то пытался вылепить из плоти слугу тьмы. Но что-то пошло не так. Или кто-то вмешался. Природная магия, сама душа леса, восстала против кощунства, пытаясь уничтожить его творение, прорасти сквозь него карающим древом.
Ставр почувствовал, как желудок сжимается в комок, а по спине ползет холод. Это была не просто лаборатория безумия. Это было поле битвы, где сошлись две чуждые друг другу силы, а он видел лишь ее жуткие последствия.
— Навь, — прошептал он, сжимая рукоять топора так, что рука дрожала от напряжения. — Кто-то упражнялся в ремесле Чернокора… и породил это чудовище.
Он отшатнулся, чувствуя, как древняя, липкая ненависть, вплавленная в это место, борется с гневной, чистой силой молний. Это было не дурное предзнаменование. Это было зрелище самой войны, тихой и ужасной.
«Навь..., только бы не Вележичи», – одна мысль роилась в голове, - «только бы не Вележичи».

Великий Лес Светобор вздыхал, готовясь к долгой ночи. Воздух густел от запаха хвои, мха и влажной земли, теряя летнее тепло, обретая осеннюю остроту. Глубоко в чаще, на гигантском пне, что был когда-то сердцем старого Древа – Велесова Столпа произраставшего на высоком холме, приютилась деревня Вележичи. Дома, словно гнезда исполинских птиц, цеплялись за окаменевшие корни, оплетенные лозами и мхом. Древо умерло в Эпоху Небесной Плахи, но его останки давали приют потомкам народа Дивьи.
Сейчас Вележичи гудели. Завтра – День Ярилы, День Осеннего Равноденствия, когда огненный лик бога начнет свой долгий уход, уступая место Стуже и Тени. И завтра же сплетут судьбы молодые. Свадьбы. Много пар свяжут себя узами. Но для Ярона важна лишь одна – свадьба его сестры Заряны.
Он стоял на краю древнего пня, ветер трепал его темные волосы и холстинную рубаху. В руках он перебирал тугой лук из черного ясеня. В двадцать один год Ярон знал лес как свои ладони: где лось на водопой ходит, где кабанье гнездо, где тропа голодны волков. Он умел мастерить. Лук дело рук его в 16 лет. Он даже дал ему имя "Гончий шепот".
Сейчас его серые глаза смотрели поверх чащи, на запад, где багрянец предвещал закат. Вспомнился сон – буря, ломающая сосны, и холодная тень, ползущая по лесу. Дурной знак?! Ярон знал, что в лесу есть тени, которые не боится ни волк, ни медведь. Он охотился на них — не стрелой, а волей.
– Ярон!
Голос – хрипловатый, но твердый. Бабка. Бережна, все ее звали Берой.
– Домой! Собрались! Скоро Велегор придет с отцом!
Он обернулся. Беру не спутаешь. Невысокая, суховатая, крепкая, как корень дуба. Лицо – карта прожитых зим, но глаза – ясные, цвета лесного омута, горели неугасимым огнем. Седые волосы в тугой косе, амулет из волчьего клыка – знак мудрости и связи с духами.
Дом Бережны был встроен в корень Велеса Столпа. Тепло земляных стен, запах трав, дыма и хлеба встретили Ярона. Внутри было тесно. Гости из братских деревень Темный Вепрь да Духи Опушки: тетка Марена с мужем, двоюродные братья и сестры. Смех, говор, глухой стук деревянных ковшей со Сбитнем. Эллина, сидевшая рядом с Мареной, оживленно жестикулировала, рассказывая что-то про сложности с обжигом большого горшка. Взгляд Ярона на мновение задержался на лице Лины, легкая улыбка пробежала по его серьезному лицу. Он продолжил бег взгляда, и наконец нашел Заряну. Семнадцать зим, завтра ее выдают за Велегора. Она сидела у очага, склонившись над пергаментом, что-то выводила тонким грифельным карандашом, подарком привезенным из шумного города. Много шкур пришлось за него отдать. Светлые волосы в косе, лицо сосредоточено. Заметив брата, метнула взгляд – серые глаза полны тревоги.
– Садись, – опекала Бережна, подвигая кресло из плетеной коры и корня. Сама села напротив. – Слушайте. Завтрашний день – не просто пир. Свадебный обряд – узлы судеб навек затягивает. Неправильно сплетешь – порвется или удавку затянет. –  В избе притихли. – С восходом Ярилы сойдемся у Камня Слияния. Женихи встанут спиной к Яриле, невесты – лицом. Руки скрестят, пальцы сплетут, как корни. Шаман Велеглас возьмет Нить Судьбы – из шерсти белого медведя и Жилы-Травы. Семь раз обовьет сплетенные руки.
– Семь раз? — прошептала Заряна, и ее голос дрогнул.
– Семь, — безоговорочно подтвердила старуха.
– Каждый виток – зарок: на Верность, Труд, Детей, Защиту Очага, Уважение Роду, Почитание Леса, Любовь. После каждого витка – заклятье, вы вторите, глядя в глаза. Не отводите! Иначе духи усомнятся. Последний виток – ваш. Клятва своя. От сердца. То, что станет основой узла.
Тишина стала плотной. Заряна сжала пергамент.
– Бабушка… – голос тонкий, но четкий. Все взгляды – на нее. – Я… долго думала. О клятве. Записала… Можно я прочитаю, пока Велегор еще не пришел? Скажи, пожалуйста, достойны ли мои слова Велегора?
Бережна смотрела долго, в ее глазах не было осуждения, лишь глубина. Кивнула.
– Говори, Заряна. Да услышат тебя духи. – Пауза. – Они и рассудят.
Заряна встала, глубоко вздохнула, разгладила пергамент. Голос дрожал, но набирал силу.
— Велегор, сын Велегласа… Завтра я встану с тобой у Камня. Отдам руку не как слабость, но как опору. Сердце — как очаг, что будем хранить вместе. Клянусь любовью в дни Ярилы и верностью в ночи зимы. Клянусь трудом умножать достаток дома. Клянусь родить детей сильных, как дубы, и мудрых, как воды озер. Клянусь беречь очаг от стужи внешней и внутренней. Клянусь уважать кровь твою и предков. Клянусь чтить Духов Леса, не брать больше, чем надо. И клянусь помнить… — Пауза. — …что даже когда Ярило скроется, его огонь не угаснет. Он будет здесь… — Она прижала кулак к груди. — …и здесь. — Протянула руку к воображаемому жениху. — Наш узел — тот огонь, что не даст замерзнуть во тьме. Мы будем друг для друга пламенем, теплом и светом, пока не вернётся Весна. Эту клятву даю перед Угасающим Ярилой, Духами Леса и Костями Предков.
Она закончила. Тишина. Заряна смотрела на бабку, ища ответа.
Бережна поднялась, положила ладонь на голову внучки. Её рука пахла луком и дёгтем — следы недавней работы у печи. На мизинце виднелась глубокая трещина, которую она ещё не успела залечить.
— Сильные слова, дитятко. Опасные. Обещать легко. Держать — труднее. Ты понимаешь их вес? Или, как все девки, думаешь только о красивом платье?
— Нет, бабушка, я понимаю, — кивнула Заряна.
Бережна вздохнула.
— Достойны ли?.. Завтра покажет Нить и сама жизнь. Но сказаны они от сердца. От чистого сердца. Это… начало. Запомни их. Завтра скажи так же. Глядя в глаза. Не отводя взора. — Она толкнула Заряну к лавке. — А теперь садись. Копи силы. И тебе, Ярон, не зевай — завтра жениха сторожить, от духов, которые могут увести его с пути верного.
Пир длился долго — до самой полуночи. Когда крохи смели, Бережна поднялась:
— Пора. К реке. Пусть молодые свой свет в ночь пошлют.

Толпа выплеснулась в холодную ночь. Звёзды — сёстры Ярилы — холодно горели сквозь кроны деревьев. Спуск к реке Дикой Валежке был крут. Ярон шёл рядом с Заряной — её пальцы были ледяными. Река чернела внизу, гул воды заполнял всё вокруг.
На песчаном плёсе разожгли костры. Молодёжь искала кору для корабликов, втыкала смолистые лучины. Если лучина горела долго — это был добрый знак.
Ярон видел, как Заряна и Велегор отошли к воде. Велегор подал ей кору — их пальцы соприкоснулись. Заряна отвела взгляд.
— Яра! Поможешь? — раздался весёлый голос.
К нему подошла Эллина — их общая подруга с Заряной. Зелёные глаза блестели, рыжие волосы выбивались из косы. На пальцах — засохшие пятна глины, следы сегодняшней работы за кругом. Она сунула ему кору и лучины.
 — А то я одна, как сыч.
 В её улыбке был намёк. Ярон взял кору, стал делать кораблик. Лина присела рядом.
 — Завтра Заряна уходит жить в чужую деревню… Скучно будет. Тебе тоже?
 Ярон пожал плечами.
 — Дел хватает.
 — Ох, дела… — фыркнула Лина. Её плечо коснулось его руки. Он не отодвинулся. Но мысли были о сне: туча, ветер, ломающиеся сосны… холодная тень.
— Ярон? — Лина коснулась его руки. — Что? Вид, будто лешего увидел.
— Дурной сон. Накануне… всего-то.
 Он кивнул в сторону Заряны и Велегора.
 — Ага, — Лина на мгновение задумалась, глядя на воду. — Знаешь, я им подарок слепила. На счастье. Хотя… — она вдруг сморщила нос, — …Заряна хоть и подруга, а всё равно немного завидно. Когда мы у Камня встанем, я себе вазу такую сделаю, что все ахнут! С узорами, как иней на стекле!
 Заряна подошла к воде ближе. Ярон доделал кораблик для Лины, поднялся с песка и подошёл к сестре, встал рядом. Она обняла его за плечи и приложила голову к его груди.
 — Он добрый, Велегор, — тихо сказала она. — Сильный. Мудрый. Отец его говорит — шаман достойный выйдет, и муж хороший.
 — Чего ж трясёшься? — спросил Ярон прямо.
Она сжала губы.
 — Страшно, Яра. До дрожи. Не за себя… За него. За нас. А если… Нить порвётся? Духи не примут клятву? Если я не справлюсь? Не смогу, как бабка?.. Родители… Они же клялись у Камня? Мор пришёл — забрал, и не пощадил…
 Ярон стиснул зубы. Боль кольнула: чумная изба, смрад, Бера, закрывающая им глаза…
 — Чума — это чума, Заря. Она не разбирает клятв.
 Он закрыл глаза — и воспоминания неожиданно унесли его.
* * *
Он снова был семилетним мальчиком, стоявшим на краю чумной избы, где запах гнили и золы висел, как пелена. Отец лежал там, лицо — в багровых пятнах, рот полуоткрыт, будто кричал до самого конца. Мать — рядом, руки скрещены на груди, но кожа уже потемнела, как у утопленника.
Бережна стояла у костра, складывая бревна.— Надо, — сказала она, не глядя на него. — Не оставим их на растерзание лесу. Не дадим духам блуждать.
— Но они… живые? — выдохнул он. — Может, ещё дышат? Может, проснутся?
— Они мертвы, Ярон. Как пни без корней.
— А если больно? — шепнул он, глядя, как она поджигает факел. — А если они чувствуют?
Она обернулась. В её глазах не было жалости. Только огонь.
— Больше, чем в чуме, не будет.
И она бросила факел.
Пламя взвилось, лизнуло сухие стены. Крик — нечеловеческий — вырвался из Ярона. Он бросился вперёд, но Бережна схватила его за плечо, держала железной хваткой.
— Смотри! — приказала она. — Смотри, как огонь освобождает души! Не отворачивайся!
Он смотрел.Смотрел, как отец корчится в огне.Смотрел, как мать будто поднимает руку, словно просит помощи.Но это был лишь ветер.Иллюзия дыма.
Он не знал.До сих пор не знал.
А теперь он стоял перед Заряной — живой, тёплой — и вдруг понял:Сегодня я не отвернусь. Сегодня я буду смотреть.Пусть огонь горит.Но пусть не сжигает тех, кого люблю.
* * *
Он открыл глаза.
— Но бабка выстояла. И мы. Потому что корни крепкие. Твоя клятва… — Он повернул её к себе. — …не про то, чтобы избежать беды. Про то, чтобы встретить вместе. Как мы с тобой. Как бабка за нас стояла. Помни: «Сказано от сердца». Держись за сердце. А Велегор… он не даст упасть. И ты ему. Пока огонь в груди — Ярило не угаснет.
Заряна кивнула, вытерла слезу.
— Спасибо, братик.
К ним шёл Велегор с корабликом.
— Готова? — спросил он.
Заряна взяла кораблик — их пальцы соприкоснулись.
— Готова.
Пары выстроились у воды. Шаман Велеглас поднял руки:
— Пустите свет свой! Пусть духи реки увидят вашу волю!
Кораблики коснулись воды. Огни заплясали.
Ярон следил за корабликом Заряны и Велегора. Тот качнулся, вода залила край — но огонь вспыхнул ярче, выпрямился и поплыл уверенно, светясь змейкой в чёрной воде. Исчез за поворотом.
Заряна выдохнула, улыбнулась Велегору.
— Пустим вместе? Для удачи? — прошептала Лина, протягивая кривоватый кораблик.Ярон взял корму. Их пальцы встретились у лучины. Вместе опустили кораблик в воду. Он закружился — но течение подхватило его. Лина засмеялась.
— Ярон! Заряна! — резко позвала Бережна с края света. Её взгляд был осторожным, почти осуждающим. — К дому. Пора.
Они подошли. Бережна смотрела на них из тени капюшона.
— Завтра, — сказала она тихо, но весомо, — перевернётся страница. Для тебя, Заряна. Для тебя, Ярон. Помни клятву, Заряна. Каждое слово — щит и цепь. А ты… — она повернулась к Ярону, — останешься опорой дома. Стражем корней. Охотником за светом во тьме.
Она положила ладони им на головы. Прикосновение было тяжёлым — как благословение, как предупреждение.
— Спите. Копите силы. Завтра день долгий. И ночь после него будет долгой.
Она ушла вверх по тропе.
Ярон и Заряна остались у реки. Гул воды стал громче. Холодок предчувствия сжал сердце Ярона. Где-то в глубине Светобора шевельнулось что-то тёмное.

Холодный свет пробился в избу вместе с холодным воздухом. Ярон проснулся от знакомой тяжести в груди. В доме стояла тишина. У очага Бережна склонилась над Заряной, заплетая свадебную косу. Сестра сидела бледная, застывшая. На коленях — платье: тяжёлое, домотканое, цвета земли и запёкшейся крови, расшитое чёрным узором-узлом и древними знаками. Оно выглядело не иначе как доспехи.
Бережна двигалась медленно, ритмично.
— Легко, дитятко. Спина прямая. Как ствол. Ты — Столп нового очага.
Дверь скрипнула. Впорхнула Эллина, впустив в избу струю холода и неся в руках маленький свёрток. Она уже была в лучшей своей тунике, с румянцем на щеках.
— Заря! Платье… Оно… — Она осторожно коснулась ткани. — Тебе идёт.
Бережна бросила на неё взгляд.
— Эллина. Поможешь облачить. Время не ждёт.
Лина кивнула, но взгляд её скользнул к Ярону.
— Минуточку, бабушка Бережна! — Лина быстро развернула то, что было аккуратно завёрнуто в мягкую замшу. — Заря… Это тебе. На очаг, новый.
На её ладонях лежала небольшая, но удивительно изящная крынка из тёмной, почти чёрной глины, с тонким красным узором по венчику — будто сплетённые корни. На боку, аккуратным, но уверенным почерком, было выведено:«Сосуд полнится каплями».
Заряна осторожно взяла подарок, провела пальцем по гладкому боку, по надписи.
— Лина… Она чудесная.

* * *
И вдруг мир сжался.
Она снова оказалась в той самой комнате. Той самой ночью.
Мать лежала на лавке, покрытая серым одеялом, глаза запали, дыхание — как шелест сухих листьев. Чума уже сгрызла её изнутри, но разум держался, как корень в камне.
Заряна сидела у изголовья, сжимая её руку — худую, как ветка.
— Мама… — шептала она. — Не уходи.
Мать открыла глаза. В них не было страха. Только усталость. И огонь.
— Заря… — прошептала она. — Слушай.
Заряна приблизила ухо.
— Огонь… не угаснет, — прохрипела мать. — Если ты будешь помнить… его имя.
— Какое имя? — всхлипнула Заряна. — Какое имя у огня?
— Ты сама его назовёшь, — прошептала мать. — Когда придёт тьма. Когда всё погаснет… ты скажешь это имя. И огонь ответит.
— А если я забуду?
— Ты не забудешь. Потому что огонь — не в очаге. Он здесь. — Мать коснулась её груди. — И здесь. — Провела пальцем по лбу. — Помни… даже когда Ярило скроется… он не умрёт. Он просто… спрячется.
— Я буду помнить, — заплакала Заряна. — Я буду.
Мать улыбнулась. Последняя улыбка.
— Тогда… ты будешь светом.
И она ушла.
Тихо. Без крика. Без дрожи.
Как будто просто… уснула.
* * *
Заряна сжала подарок руками, будто ища в нем опору.
— Каплями… – голос ее дрогнул.— Да, – кивнула Эллина, вдруг серьезная. «Мама говорила: жизнь – не море разом, а капли терпенья, труда да любви день за днем. Пусть твой сосуд всегда полнится.»— Спасибо, – прошептала Заряна и крепко обняла подругу. Бережна молча наблюдала, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.— Ярон, а ты готов?  Видела, у Велегора сестра приехала… Глаза как у рыси, а стан…
Ярон фыркнул, натягивая шерстяной кафтан.
— Мне бы твои заботы. Моя – следить, чтоб жених не сбежал в чащу от страха перед Берегиней.  Той самой, что стоит у порога каждого дома с оберегом в руках.
Лина рассмеялась.
— Ох, и правда! Бера его взглядом как кабана на кол посадит! - Она подошла ближе.
— А после обряда? У костра? Песни? Пляски? – шепнула, пальцы коснулись руки. Ярон почувствовал теплое щемление.
— Может, – ответил он. - Если медведь не сожрет. Или тень не накроет.
Лина нахмурилась.
— Опять сон? Брось. Сегодня день света!
— Да уж… – пробормотал он.
– Готово, – прозвучал голос Бережны. Заряна стояла, облаченная в платье. Оно висело складками, делая ее хрупкой. Коса с темно-зеленой лентой лежала тяжело. Лицо – бледное, но в глазах горел огонь. Бережна подошла со шкатулкой. Достала ожерелье, надела на внучку: клыки рыси, кремневые бусины и центральный коготь медведя-великана. — Носила твоя мать. Пусть хранит тебя и твой очаг.
Заряна коснулась когтя.
— Спасибо, бабушка.
Ярон подошел. Достал из-за пояса нож в замше. Клинок доброй стали, рукоять из рога оленя – с той охоты с отцом. На рукояти – защитная вязь с рунами.
— Вот. Для нового очага. Чтоб резать хлеб. Или… веревку, если что.
Заряна взяла нож. Рука не дрогнула. Спрятала у пояса.
— Спасибо, Яр.
Бережна выпрямилась.
— Пришла пора. Ярило поднимает лицо. Тени бегут, но… — Её взгляд упал на Ярона. — …помни, внук. Некоторые тени глубже корней. Им восход не страшен.
Она посмотрела на Заряну.
— Иди. Судьба ждёт у Камня. Смотри в глаза. Не отводи взора. Помни клятву. Слово — щит. Слово — цепь.
Она подняла руку в жёстком жесте.
— Пусть корни твои крепнут в новой почве, Заряна. Пусть огонь очага не угаснет.
Она отвернулась, плеснула водой на угли очага. Пар скрыл её.
Ярон взял Заряну под локоть. Её рука была ледяной. Эллина открыла дверь — золотой луч Ярилы ударил в лицо. Люди шли к Камню Слияния, что стоял на вершине. Шум казался далёким. В ушах гудело.
Навстречу им шёл Велегор в ритуальной белёной коже, рядом — шаман Велеглас с чёрным свёртком.
— Пойдём, — прошептал Ярон.
— Веди её к камню вместо отца, — заметил Велеглас. — Ты — главный мужчина в семье.

Путь был крут. Воздух резал лёгкие. Ярило светил сквозь ветви-останки, отбрасывая длинные тени.
На вершине, посреди плоского пня, лежал Камень Слияния — тёмный, испещрённый рунами. Вокруг стояли пары. Велегор ждал у Камня, спиной к Яриле.
Ярон подвёл Заряну. Их взгляды встретились. Ярон отпустил её руку и отступил к Эллине. Та прижалась к нему плечом.
Велеглас поднял руки. Тишина обрушилась — звенящая, плотная.
— Пришло время! Пусть судьбы сплетутся!
Он развернул свёрток. Нить Судьбы — толстая, неровная, мерцающая. Знак.
Женихи и невесты шагнули друг к другу. Заряна и Велегор скрестили руки, пальцы сплелись. Велеглас начал обматывать Нитью их запястья. Семь раз. Каждый виток — заклятие на древнем наречии. Молодые вторили, глядя в глаза:
— …на Верность…
— …на Труд…
— …на Детей…
— …на Защиту Очага…
— …на Уважение Крови…
— …на Почитание Леса…
Голос Заряны креп, Велегор отвечал глухо, но твёрдо.
Седьмой виток. Нить туго стянула руки. Велеглас замолчал.
Заряна заговорила первой, глядя в тёмные глаза Велегора:
— …И клянусь помнить, Велегор, что даже когда Ярило скроется, его огонь не угаснет. Он здесь… — кулак к груди, — …и здесь. — Рука протянута к нему. — Наш узел — тот огонь, что не даст замерзнуть во тьме. Мы будем друг для друга пламенем, теплом и светом, пока не вернётся Весна!
Тишина.
Велегор заговорил — тихо, но каждая фраза падала, как камень в колодец:
— Заряна, дочь Леса… Принимаю клятву и даю свою. Клянусь быть твоей скалой в бурю. Клянусь вложить в руки твои силу, чтобы очаг не оскудевал. Клянусь чтить Дух твой. Клянусь быть отцом детям нашим, учить их мудрости корней. Клянусь беречь корни твоего рода. И клянусь… — Пауза. Его взгляд углубился. — …наш союз — семя. Семя, что бросим в мёртвую плоть Велеса-Столпа. От наших корней возродится Великое Древо. Пусть через сто зим. Но возродится. Твой огонь и моя стойкость дадут ему силу. Эту клятву даю перед Ярилой, Предками и Духами Светобора!
Велеглас положил руки поверх их рук и Нити.
— Узел завязан! Судьбы сплелись! Пусть союз будет крепок! Пусть дети ваши умножат род Дивьих Людей! Пусть их шаги укрепят тропы! Пусть их руки посадят новые рощи!
Его горящие глаза обвели толпу.
— От этого узла — возрождение! Древо пало, но жизнь прорастёт! Берегите очаг! Берегите семя жизни! Ибо долгая ночь может нагрянуть внезапно, и лишь крепкие корни и жаркие сердца переживут её!
Крики, смех, рёв рогов. Люди бросились поздравлять. Заряна и Велегор стояли связанные — она со слезами на глазах, он — с глубоким, немым удовлетворением. Нить держала.
Эллина схватила руку Ярона. Прижалась к нему.
— Видел? Чудо! И… мы тоже так сможем! — Горячее дыхание коснулось его уха. — Когда-нибудь. У Камня. Я буду твоей невестой. Навсегда. Я знаю!
Шепнула — как клятву.
Ярон вдруг понял: он любил. Эту дикую, рыжую Лину — до дрожи, до боли, до самого дна.
Он сжал её руку. Его взгляд сказал без слов:
«Когда-нибудь. Навсегда».
Гуляния длились весь день: костёр, мёд, мясо, песни, пляски. Ярон и Эллина были неразлучны — смеялись, кружились в танце, плечо к плечу. Ярон ловил взгляд Бережны из тени — лицо её оставалось непроницаемым, но без осуждения.
Ярило катилось к закату, заливая лес медным и багряным. Радость гремела, как барабан, — оглушительная, всепоглощающая.
Ярон, обняв Лину, вдруг замер. Его слух — острый, как у зверя, — уловил нечто под криками и музыкой. Оттуда, из синеющих сумерек чащи, донёсся протяжный, ледяной вой.Не волчий.Не медвежий.Нечеловечески тоскливый.Вой Тени.Тот самый.
Эллина подняла на него глаза:
— Что, Яра?
Он тряхнул головой, крепче прижал её к себе:
— Так… показалось. Пляши, Лина. Просто пляши.
Но в душе — кричала тревога. Глухая, неведомая, древняя.Еще секунду назад он был счастлив, вспоминая, как две недели назад в Родограде стрелял в яблоко на ее голове. Лина сияла от гордости, а он... он чувствовал ледяной ужас. Один неверный шаг, дуновение ветра, дрожь в руке — и его «Гончий шепот» пробил бы не фрукт, а лоб самой дорогой ему девушки. А та будущая княжна Милава смотрела на него и Лину с вызовом, не понимая, что это не игра. Что это — жизнь и смерть. Её мать, кричала: «Не пущу. Не дай бог промахнётся!», но Лина… Лина смеялась, даже когда яблоко взорвалось брызгами от удара стрелы — и смеялась не от страха, а зная наверняка: он не подведёт. Сейчас, обнимая Лину, он снова чувствовал ту же сковывающую ответственность. Только теперь ставкой была не одна ее жизнь, а все их будущее.Пир света бушевал вокруг. А длинные тени уже подкрадывались. Их глашатаем был тот вой.

В Духах Опушки, в нескольких верстах от Вележичей, в глиняной избе с низким порогом и дымом, сочившимся сквозь солому крыши, Орина — мать Эллины — стояла у очага. Её руки, привыкшие к глине и весу кувшинов, теперь сжимались в кулаки на фартуке, испачканном землёй. В печи плясал огонь, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые копотью и резными оберегами от сглаза.
Она смотрела в пламя — не видела дров. Видела лишь отсветы тревожных мыслей: дочь, празднующая свадьбу в чужой деревне… далеко… одна.
Вдруг язык пламени вытянулся — по краям почернел. И в его глубине, вместо отблесков, Орина увидела отражение.
Не своё.
Не избы.
Она увидела Велесов Столп — не мёртвый пень, а величественное Древо в полном цвету, окутанное светом.
И с грохотом, сотрясающим саму землю, оно начало падать.
Ветви ломались с треском.
Корни вырывались из почвы.
На месте Древа осталась только трещина — и из неё ползла холодная, живая тьма.
— Они идут… — вырвалось у Орины хриплым шёпотом, будто предсмертный вздох.
И в тот же миг — будто земля дрогнула — с полок одна за другой начали съезжать глиняные кувшины, чаши, горшки. Сначала тихо — скрип, шорох. Потом — грохот. Первый кувшин рухнул на пол — разлетелся на осколки.За ним — второй. Третий. Четвёртый покатился, как живой, и разбился у самых ног Орины. Осколки разлетелись во все стороны — острые, как предупреждение. Словно сам дом кричал: «Спасайся! Беги!»
В её сознании всплыли старые, почти забытые сказания — шептанные старухами у костра:
о Нави — зверолюдях, рождённых из теней и злобы;
о шамане Чернокоре, чьё сердце заменила чёрная яшма;
о том, как тридцать зим назад его изгнали за попытку осквернить Велесов Столп.
Их не видели с тех пор. Их считали погибшими в болотах.
Огонь во тьме был их знамением.
— Свадьба… — прошептала она, глаза расширены от ужаса. — Свадьба превратится в огонь… не праздничный — пожирающий…
И тут — образ дочери.
Рыжие волосы.
Блестящие глаза.
Смех, как колокольчик в утреннем лесу.
Мысль о том, что это зло — древняя, жгучая ненависть — может коснуться Лины, разбила её сдерживаемую волю.
— ДОЧЬ МОЯ, ЛИНА! — вырвался из её груди пронзительный, леденящий крик — полный такой материнской паники, такого предчувствия беды, что даже псы у ворот взвыли в ответ. Соседи, услышавшие этот крик сквозь стены, почувствовали, как кровь стынет в жилах.
Огонь в печи в тот же миг погас.
Остался только удушливый запах гари.
И тьма.
* * *
— Пожар! — тревожно донеслось издалека.
— Пожар! — крик усилился, разорвав веселье пира на части.