ЧАСТЬ 1.

Глава I. Запах греха

Виктор Воскресенин с малых лет думал, что лучше всего на свете приходится чертям, но тут же столкнулся со стеной непонимания и неверия к своим высказываниям у авторитета, который всегда учил его: если не добиваться мечты, то хотя бы идти к намеченной цели, не сворачивая с пути.
Во-первых, его брат, будучи старше Вити на девять лет, уже давно в них не верил и учил этому же и младшего, желая отучить от дурной привычки врать. Учил что необходимо брать ответственность на себя. Во-вторых, он хотел просто спустить младшенького с неба на землю, заставить взяться за голову и не терять столь драгоценного времени, сколько он сам потерял, когда бил баклуши почём зря с товарищами, не понимая, что в этой жизни просто так ничего не получишь.
Он говорил:
— Вот, ты говоришь, это чёрт тебя надоумил мою чернильницу взять, чёрт надоумил нарисовать на стене кошку?
Брат повышал тон, заставляя восьмилетнего Витю отворачивать взгляд вниз и смотреть на почерневшие и стёртые от времени половицы.
Семнадцатилетний Гриша чувствовал, что младшенький робеет перед его настойчивостью, и в особенности тем, что факты преступления были налицо, неоспоримые и прямые, как нельзя оспорить дворянское сословие их родителей, которое было что-то вроде визитной карточки: красивой, но, впрочем, бесполезной, помогавшей только поддерживать хорошие отношения со знакомыми.
— Понимаешь, я знаю, что это ты нарисовал. Ты дурачок, если не понимаешь.
— Сам дурак! — внезапно возразил Витя, точно ему наступили на ногу. — Чёрт надоумил, чтобы я был как чёрт.
— Дурак, вот сейчас тебе на лице нарисую, и будешь чертом, — злился старший.
Он взял чернильницу и приложил её тёмное горлышко к бледному кончику носа Вити, который смотрел на брата дерзко и вовсе не думал робеть, точно решил отстаивать свою позицию до конца.
Чёрное пятно на носу мальчика делало его похожим на клоуна, словно он только что пришёл из цирка.
Витя, уже утирая слёзы, случайно размазал его кулаком. Он плакал от обиды:
— Может, я чёртом хочу стать?!
Витя своими ручонками попытался оттолкнуть Гришу, чтобы он больше не загораживал ему проход.
— Отстань! — выкрикнул младший, пробивая кулаками в живот более сильного противника.
— Ну и дурак… Лучше бы ты умным хотел стать! — недовольно бросил брат.
Гришу это начало забавлять, он ехидно улыбался, глядя, как младший старался его мутузить. Старший брат нагло расставлял руки в боки и уже не думал ни о каких наставлениях, а лишь посмеивался. Особенно забавно было то, что Витя размазал чернила вместе со слезами по лицу, и теперь чернота была не только на носу, но и на щеках, на губах и даже на правом ухе.
Вечером мать отчитала Григория за то, что тот поставил чернильное пятно брату накануне большого праздника Преображения Господня. Хотя семья не часто ходила в церковь, на двунадесятые праздники старалась там быть. Необходимо было поддерживать благочестивый вид перед обществом чиновников – друзей отца, которые также собирались присутствовать на обедне. Лицо Виктора отмывали керосином. Мать говорила, что он почти не пахнет, а отец вообще ничего не сказал, но тем не менее Виктор чувствовал этот запах всю службу. Он понимал, что, возможно, за запахом ладана многие не ощущают вонь керосина, которая раздается прямо под носом у него, не понимают, как душит его этот резкий, неприятный тон. На окружающих лицах было написано благочестие и внимание к литургии, но, может быть, кто-то так же, как и он, маялся в своем положении и не мог в нем признаться сам себе, в отличие от Виктора.
На примере старшего брата Витя понял, что нельзя сознаваться даже самым близким людям в своих намерениях. Никто не заметил бы преимуществ такого странного стремления: вместо того чтобы быть воспитанным и умным гражданином своей страны, или богатым господином, владеющим крепостными, или ученым, или первооткрывателем какого-нибудь закона, или художником, или актером в театре, он выбрал мистическую роль, вроде бы далекую, но такую понятную.
Еще незадолго до этого его поразила сцена страшного суда в одной из церквей, куда они отправились на богомолье с семьей. Черти были внизу, они как будто выбирали для себя грешников, да к тому же не давали другим людям идти наверх, стремясь столкнуть их вилами. В центре стоял человек, которого судили за плохие и за хорошие поступки. Виктор так и видел: если бы этот человек не смог оправдаться, то черти бы его и стащили. Наверх Витя не решался смотреть, потому что там находились только святые. Мальчику страшно стало представить себя на месте судимого, он захотел избежать столь неизбежной участи, не хотел ни перед чем оправдываться и не верил, что может оправдаться, потому что старушки в церкви часто шептали ему, что надо молиться и каяться, чего Виктор совсем не умел. То ли из-за духоты, то ли из-за страха, а может из-за того и другого, мальчику стало дурно, его начало тошнить. Они едва с матерью выскочили из церкви. Витя сделался больным и просидел так в трапезной оставшуюся часть службы под неодобрительные, как ему казалось, взгляды работающих там людей. Он чувствовал себя пристыженным. Казалось, что черти были, хотя и не судили, но тоже имели власть, и суда над ними он не видел.
Когда по наущению лукавого Виктор нарисовал черную кошку на обоих стенах квартиры, которую десяток лет снимала их семья, он уже знал, что хочет быть в будущем таким же интеллигентом как и отец, и как друзья отца. Старший брат, который больше прислушивался к матери, был не прав: всё может даваться легко и просто, достаточно стать чёртом.
Мальчика наказали за рисунок, но не сильно. Гриша передал родителям намерения брата. Изначально это показалось смешным, но Виктор уже помалкивал, что хочет стать чёртом.

Глава II. Суеверный
Считалось, что ангел-хранитель сидит на правом плече, а чёрт, который хочет тебя подловить, — на левом. Вот он и нашёптывает всякие нехорошие помыслы, которые ангел-хранитель старается расстроить. На чертей дули, плевали, старались даже не смотреть через левое плечо. Особенно в этом преуспел внук старого дворника — Миколашка, невысокий рахитичный мальчик десяти лет, уверенный, что все его беды произошли от сглаза, и нисколько не разуверяемый в этом дедом, считавшим так же. Его называли за глаза так местные дети. Дед же называл его Николой, или скорее Миколой, так как имел украинские корни. Он был прислан к деду в помощь, был пуглив и робок, не имея прежде никакого понятия о городе.
Миколашка часто крестился при виде прохожих, взглянувших на его обтрёпанную тщедушную фигурку, крестился на грозу, на ржание лошади извозчика, если та не хотела идти, крестился от того, что ветер дул слишком сильно, крестился, когда ветра не было. Особая война у него была с кошками, которые, в принципе, старались обходить его двор за километр. Всех соседских кошек, кроме хозяйских, Миколашка перепортил. Он считал, что ведьмы любят кошек, особенно чёрных, и поэтому ни тем, ни другим нет прощения. Всех без исключения пойманных тварей он клал в мешок с камнями и отвозил на ближайший пруд, которым никто не пользовался, кроме местных уток, где топил. Был он за это и бит хозяевами, отчитан дедом, сыпались на него угрозы отправить назад в деревню к родителям, где он бы жил впроголодь, но своё суеверное отношение к жизни он не переменил. И всегда лестница у него лежала или висела вместо зеркал, которых не было в его маленькой каморке, где ютились они с дедом. Он боялся разбитого стекла, потому что там тоже было отражение, и имел откровенное недоверие к тем людям, которые не верили в приметы.
Казалось, что чёрт уже над ним сыграл злую шутку, суеверие заменило здравый смысл, но в то же время это было смешно. Чёрт выигрывал у Миколашки, пока тот его повсюду искал.
Естественно, думал и говорил Миколашка про чертей больше, чем о Боге. Но чаще всего нервозного и подозрительного мальчика подводили свои собственные мысли: он вечно думал, что ему специально причиняют зло, и всё валил на козни чертей. Пойдёт Миколашка за водой, да пропадёт, гоняясь за очередной кошкой или будет обходить другой двор, чтобы не перейти «чёртову дорожку» — подозрительные следы на песке, оставленные копытами, да притом обругают его за мешканье, а он всё злую силу винит в этом.
Множество вещей происходило у Вити на глазах, которые он подмечал. И его пытливый ум хотел дознаться, кого всё-таки стоит винить в неудачах. Мать не раз выражала мнение, что она согрешила где-то и что за грехи бывают разные неприятности.
Отец со старшим братом обычно ничего не выражали насчёт того, кто был виноват в бедах и неприятностях. Обычно они говорили, что головой своей думать надо, а не на чертей сваливать. И вообще старались думать о том, как выигрывать в ситуации, а не проигрывать. Хотя в окружении отца и были люди, которые хоть и не верили ни в Бога, ни в чёрта, но всё же как бы ненароком могли стряхнуть со своего левого плеча пылинку, что могло тоже означать, что согнали оттуда нечистого.
Таким образом, выходило, что чертям удавалось либо обманывать и смеяться над людьми, либо в них просто не верили, но причинить вреда тем самым самим искусителям не могли. Это казалось выгодной позицией со всех сторон.

Глава III. Неудачная проделка
Ангела-хранителя Виктор никогда не видел и не слышал, а вот черта, который его подговаривал много раз, ощущал в своих мыслях и даже видел наяву. Впервые он увидел его, будучи восьмилетним ребенком, когда договорился, что тот покажется ему, если мальчик сделает какую-нибудь гадость. И Виктор выбрал своей жертвой Миколашку: с ним проще всего было провернуть дело.
Виктор с семьей жил уже больше десятка лет в доме, который хозяева сдавали поквартирно. Практически все жильцы жили в доме множество лет, как и семья Виктора. За домом и двором ухаживала хозяйская дворня, к которой относился Миколашка. Множество раз рахитному мальчику говорили не трогать хозяйских кошек. Чтобы отличить их от других кошек, им повязывали на шею красную ленточку.
У хозяйки была прекрасная пушистая кошка рыжего окраса. Хоть она и не могла похвастаться родословной, но все же отличалась особой ухоженностью и презрительным выражением морды, говорившим об интеллигентских замашках. Она часто гуляла по откосам окон, предпочитала ходить по крыше сарая и вообще старалась избегать земли, чувствуя себя вполне комфортно подальше от людей.
Особого плана у Виктора не было: он должен был подставить суеверного Миколашку. Воспользоваться случаем, чтобы заодно обидеть злого мальчика, который не раз обижал самого Витю и других детей, которые смеялись над ним. Витя совсем не думал о последствиях, кроме тех, что угрожали самому Виктору, если бы он оказался на месте Миколы. Он всего лишь желал, чтобы его недруга выпороли хотя бы за то, что он такой дурак.
Холеная рыжая кошка оказалась очень смышленой, она не поддавалась на простые слова: «Кис-кис», «Миленькая киска», «Вот вкусная колбаска, подойди и забери», и даже угрозы: «Я тебе голову, если не слезешь…» (так говорила хозяйка Миколашке) — ее не пугали. Лазить по водостокам и карнизам у Виктора не возникало никакого желания, даже если он очень хотел закончить дело успешно. Он неделю приучал к себе кошку кусочком колбаски, в то время как та только мяукала с крыши сарая, но так и не приучил. Виктор решил воспользоваться невероятной способностью Миколашки добывать любую кошку.
Витя узнал, как выглядит хозяйка, потому что до этого совсем ею не интересовался. Он подкараулил ее, когда та уже вышла из подъезда дома. Подбежав к ней, Витя замялся, потому что, оказывается, не знал, как ее зовут. Тщательно скрывая волнение, он произнес:
— Тетя… там ваша киска хочет с сарая слезть, не может… она застряла!
Плечи хозяйки напряглись под цветастым платком, накинутым сверху. Она обернулась на Виктора и посмотрела на него неодобрительно:
— Какая я тебе «тетя», мальчик? Ты чей это будешь? — И, не дожидаясь ответа, она сверкнула на него круглыми карими глазами, подведенными, как будто черной тушью. Хозяйка не успела глазом моргнуть, как мальчик пропал из виду.
Запыхавшийся Витя прибежал во двор, нашел в каморке Миколашку, который доедал остатки какого-то супа из миски, и проговорил:
— Хозяйка требует свою кошку! Немедленно излови ее! — Витя ткнул пальцем в рыжее пятно, спокойно сидящее на сарае.
Хозяин каморки чуть не подавился от столь неожиданного заявления, потому что хотел было сказать: «Шить отседова!» Но вместо этого поперхнулся и недоверчиво взглянул на незваного гостя. Он не знал имени мальчика, но прекрасно помнил, как тот вместе с остальными детьми его обзывал и даже кидался камнями.
— Тогда пойду, доложу, что ты отказался. Это она меня послала, — Витя самоуверенно скрестил руки на груди, ни секунды не сомневаясь, что проделка выйдет.
Микола встал, вытер грязным рукавом блестящие губы, перекрестился на бумажную иконку, прилепленную гвоздиком в уголке темной каморки, и, с огромным недоверием глядя в хитрые глаза пришельца, вышел из двери и молча погрозил ему кулаком. Во дворе в горелки играли еще несколько детей жильцов. Они все отшатнулись от замаранной фигуры Миколашки, который назвал их «негодными», чтобы они не мешали ему идти прямо. Он взял лестницу из сарая и просто поставил ее конец перед носом кошки. Та бросилась было бежать в другую сторону, но, в связи с тем, что сарай кончился, ей пришлось прыгнуть на перевернутую бочку, где ее и поймал Воскресенин, выпрыгнув как черт из табакерки.
Кошечка была совсем легкой, несмотря на то, что выглядела весьма объемисто. Она начала жалобно мяукать и вырываться, замирая, а потом резко, буквально рывком, подаваясь вперед.
— За лапы её, за лапы, — учил Миколашка, его бледное лицо выражало огромную заинтересованность. — Чёртова бестия!
Он плюнул на пыльную поверхность, там, где некогда стоял нечаянный гость, как бы кидая последнее слово уже в спину уходящему со двора Виктору.
Сердечко кошечки билось очень сильно, она уже не жалобно мявкала, но всё ещё делала отчаянные толчки, чтобы вырваться. Неподалёку от двора были большие заросли кустов, и в них тёк ручеёк. Витя сложил в мешок кошку и накрыл её тяжёлой деревянной коробкой, оставив в небольшой ямке у ручья. Хотел, чтобы кошку начали искать и, не доискавшись, прежде всего, спросили с Миколашки. Дворовые дети согласились сказать, что Микола сам унёс кошку со двора, и тогда его бы точно выпороли, а всё это время Витя кормил бы кошку. Ну а после того, как свершилась порка недруга, её отпустить. Ирония судьбы сыграла с ним злую шутку.
События происходили несколько дней спустя после праздника Преображения Господня, и хорошая августовская погода приобрела хмурый вид. Ночью прошёл дождик так, что не хотелось никуда выходить. Шёл он всю ночь, а на следующий день, когда Витя услышал заунывное: «Кис-кис-кис» кухарки, семилетний мальчик внезапно вспомнил о схороненной им у ручья кошке. Собрав остатки яичницы после завтрака, он пошёл проведать её.
Чмокая ботинками по мокрому спуску, Виктор, к своему удивлению, увидел деревянную коробку уже под водой. Когда Виктор снял коробку, мешок даже не всплыл. Он уже не боялся запачкаться, когда вытряхивал совершенно худую, лишившуюся прежней своей пушистости кошку. Она уже окаменела, и ничего прежде не напоминало об её интеллигентском отношении к жизни, кроме мокрой красной атласной ленточки на тонкой шее. Было странно видеть, что красный блеск ленты не померк, как красота рыжей шкурки.
В тот же вечер Миколу выпороли за то, что он утопил хозяйскую любимицу. А после мальчика выслали в деревню. Дед его долго ругался на глупость внука, причитал и плевался через плечо, точно лукавый всё подстроил.

Глава IV. Осёл в зеркале
Во дворе, где жил Виктор, не было детей его возраста. Были либо младше его на несколько лет, либо совсем старше — уже гимназисты, как его старший брат. Он наполнялся одиночеством, уже с детства привыкая к тому, что его как будто не замечали. Это ставило рамки на пути, отрезало от мечты быть кем-то большим, даже большим, чем брат. Витя всегда ощущал желание добиться цели, не просто жить хорошо, а жить так свободно, что он мог бы делать все, что хочет, но это желание всегда билось о скромное финансовое состояние родителей.
У Воскресенина были силы творить, делать что-то, но что — он еще не знал. Он принимался за рисование, и оно ему не давалось, к тому же не было красок, а только чернила. Принимался петь, но его просили этого больше не делать. Он чувствовал, что в себе талант наблюдателя, человека, который видит все со стороны, но не может ничего поделать. Он мог точно сказать, кто зол, а кто добр по нраву, но мальчика не замечали как личность, а иногда так хотелось высказаться. Вынужденно ему пришлось общаться с малышами во дворе, и они иногда даже слушали его, но в целом не понимали, когда Виктор предлагал более сложную игру, чем в догонялки. Он понимал, что положение родителей влияет на личное благополучие и решил про себя, что во что бы то ни стало будет жить лучше. Ему хотелось иметь свой дом, свою компанию, где будут приветствовать его интересы и наблюдения над жизнью, он мечтал быть чем-то вроде богатого интеллигента. В лице черта он думал, что встретит подобного интеллигента и поэтому сильно разочаровался, когда долгожданная встреча состоялась.
После свершенного злого поступка мальчик несколько дней приходил в себя, а потом набрался сил, чтобы закончить начатое дело. Он подобрал свободный час, когда воздух будто застыл в квартире и как будто никто не дышал, и подумал, что вот уже пора получить то, ради чего совершил жертву через добрую волю.
Витя смотрел на зеркало в гостиной и все время надувался, чем думал, что придает себе мужества. Нечистый сначала отделился от мыслей Виктора, а потом вышел из отражения. Это было необычно. Сначала мальчик увидел в отражении осла, стоящего вертикально на двух ножках, но в точно таких же брючках на подтяжках и серой рубашке, как и он сам, потом осел, слегка покачиваясь, просто отделился от зеркальной плоскости и предстал, поправляя сначала белый пышный шарф на низкой шее, завёрнутый в узел, потом подтягивая жилетку в подмышках, которая внезапно заменила рубашку. Брюки тоже исчезли, и сзади лишь болтался ослиный хвостик.
Но ослик, явившийся на двух ногах вопреки ожиданиям, что он сейчас заорет на Виктора по-ослиному, заговорил по-человечески весьма отчетливо и даже настойчиво.
— Поглумиха, — несколько формально представился осел, у него был резкий, официальный тон. Новый знакомый взялся за воротник своей атласной синей жилетки, будто очень гордясь ею.
Витя обошел его вокруг. Он рассматривал длинные торчащие уши, короткую шею, опускался вниз по загривку, скрытому за плотно стягивающим шарфом. Потом взгляд уводил Виктора на спину с натянутой синей тканью в темную крапинку. Мальчик с удивлением рассматривал темно-серую скомкавшуюся шерсть, выбивающуюся из-под блестящего края жилетки. Дальше взор спускался по массивному заду с висящим, как шнурок, хвостом, по серым ляжкам к маленьким, словно туфельки, блестящим черным копытцам. Несмотря на внешний лоск, от новоявленного гостя несло не то гарью, не то пылью, отчего у Виктора зачесался нос.
— Но-но-но, — поджал Поглумиха под себя хвост, — не следует трогать.
Осел тут же увернулся от Виктора, который хотел схватить его за хвост-шнурок, пытаясь получше разглядеть.
— Глумиха? Что за странная фамилия? — наконец произнес мальчик, приблизившись глазами к огромному дышащему ослиному носу Поглумихи: тот плавно переходил в почти черную морду с двумя маленькими угольками глаз, окаймленными коричневыми, почти яшмовыми белками.
— Поглумиха! Это не фамилия! — обидчиво возразил Поглумиха, — а благородная кличка! Я заслужил ее за такое же благородное дело, — вполне сердито, точно ему придавили гордость, произнес нечистый, хватаясь лапками, похожими на обезьяньи, за края своей жилетки. Из ее кармашка торчало колечко золотых часов. Желтая цепочка, идущая от колечка, цеплялась к красивой зеленой, словно глаз, пуговке жилетки.
— То есть это от слова «глумиться»?! Что ж такого благородного в глумлении! — удивился Виктор. Он было потянулся к часам, не считая осла за человека и не церемонясь с ним.
— Но-но-но, — ты, я смотрю, ничему не научился, ничего не понял… — осел резко ударил по пальцам Виктора. Тот оттянул руку и злобно посмотрел на собеседника.
— Если будешь слушать меня, то тебе тоже дадут какое-нибудь благородное имя!
— А мне мое нравится, — уже без всякого интереса произнес Виктор. Он обиделся, что его ударили по пальцам, да еще так больно, будто плеткой обожгли.
— А я тебя ещё умным считал, — негодующе сказал Поглумиха. — Мал ещё, чтобы рассуждать, но ничего не поделаешь, раз приставлен к такому несмышлёному мальчику. А я тебя хвалил перед собратьями по ремеслу. Хотел дальше пристроить! Помогал вот, когда ты с кошкой дело обстряпывал. Кто, думаешь, на мысль навёл хозяйку, чтобы она не верила Миколке?! Кто зло обострял, так сказать, у неё в душе? Кому тут пришлось найти лазейку, чтобы она возненавидела его? А?! Моя работа! А кто деду-то его внушал, что внук — дурак, тоже догадайся! А ты… никакой благодарности, — Поглумиха развёл своими округлыми волосатыми руками с тоненькими пальчиками.
Виктор смотрел на осла искоса. Он не нравился ему своим самодовольством. Мальчик думал, что найдёт друга, а увидел гордое существо, не желающее его слушать, которое ждало от него похвалы. Он, недолго думая, спросил:
— А у вас там все с ослиными мордами что ли? И у меня будет такая же после того, как кличку дадут?
Тут чёрт презрительно фыркнул на Виктора:
— Да, ты уже скотина, раз не понимаешь…
Он нетерпеливо вытащил из жилетки часы с ажурной крышкой, порывисто откинул её:
— Э, некогда мне тут с тобой лясы точить. Это всё бесполезно. Пустых разговоров не веду, значит, приду, когда будешь готов вести беседу. Ещё глуп, чтобы понять все преимущества, хотя задатки вполне имеешь. Будешь слушаться — хорошо заживёшь. Ну, и что-то ослиная морда, зато статус высокий и престиж, а на ослиную морду, если хорошо оденешься, никто и обращать внимания не будет. Но вижу, что время переменилось, и увидимся мы не так скоро, как могли бы, всему своё время.
Поглумиха развернул циферблат лицевой стороной и постучал тонким тёмным пальчиком по стеклышку, на котором виднелось, как часовая стрелка указывала на римскую цифру десять, а минутная не доходила до первой четверти часа.
— Что это значит? — спросил настороженно Витя. — Уже двенадцатый час, эти часы неправильно показывают, что ты голову морочишь?
— Глупец! Эти часы показывают не настоящее время. Ваше время — песок, моё время — вечность. У меня нет ни десяти часов, ни одиннадцати, ни двенадцати. Достаточно спросить часы и правильно прочитать ответ, он сам придёт в голову. Мог бы ты сделать такие чудеса?! Это твои года показывают часы. Я только трачу с тобой попусту время.
— У тебя всё равно его много, — бросил Витя. — Хватит меня обзывать. Это я трачу время.
— Вот именно, — сказал осел, — а должен его проводить деятельно. Я обязан занимать твое время, воспитывать вмененного мне. Но ты меня разочаровал... Подумай хорошенько о тех благах, которые сулит положение черта, а я тебе подскажу.
— Поглумихе явно не нравилось распинаться впустую, он начал нетерпеливо топтаться на одном месте, выбивая по паркету чечетку. — Если захочешь, то зови, договоримся, — бросил презрительно черт. Он развернулся, словно военный на параде, и вошел обратно в зеркало.
Виктор видел, как собственное отражение медленно сливается с ослиным, как пропадают длинные уши, словно в белой дымке растворяется в воздухе большой шарф. Только лицо не менялось: ослиная голова по-прежнему смотрела на Виктора из зеркала. Наконец Витя не выдержал, когда же его лицо приобретет человеческие черты, и убежал от отражения.
Вечером почему-то Воскресенин, думая о плюсах и минусах жизни, которую сулил Поглумиха, почувствовал неизъяснимую тоску. Ему стало жалко Миколашку, жалко рыжую кошку и самого себя. Он подумал, что очень сильно всех подставил и что зло, которое он совершил, каждый раз притягивало новое зло. Он расплакался в подушку в своей комнате.
Мать обратила внимание на то, что младший сын не выходит после ужина посидеть с ней и с отцом, как он раньше делал. Она пришла в комнату к Вите и увидела его лежащего на кровати ничком. Тихо ее рука коснулась светлых, мягких волос мальчика, легкая ладонь начала гладить спину, а под ней мать ощущала, как быстро-быстро бьется сердце. Иногда спина дергалась и слышался жалобный всхлип. Мать не спрашивала, что случилось, потому что она привыкла слышать от сына, как ему скучно, как надоел этот двор, где не с кем гулять, как не нравится учиться чтению.
— Мама? — наконец спросил Витя тонким, немного заплаканным голосом. — А если ты сделал что-то плохое, но не хотел, это же не значит, что ты становишься плохим?
— Смотря, что сделал, — заметила тихо мама, не переставая гладить спину Вити, отчего тот успокаивался и медленно переставал хныкать.
— Ну, если я не хотел... — продолжил он.
— Смотря чего ты не хотел…
— Не хотел, чтобы она умерла.
— Кто? — удивилась мать.
— Ну, кошка эта рыжая.
— Ты убил кошку?
— Я нечаянно, она была в ящике. Помнишь, Миколку выслали? Так вот, подумали на него.
— Что за беда?! Неужели надо из-за этого расстраиваться?
Но мать была не в курсе всей истории с кошкой, так как особо она никогда не вникала в проделки Миколашки и в его трудности.
— Ты об этом непутёвом мальчике? Бог с тобой, ему всё равно здесь было тяжело. Тут для него слишком много искушений… Но вот то, что ты кошку утопил, — это дурно, это недостойно… Тем более, ты, Виктор Алексеевич, дворянин, а совершаешь такие поступки, будто проходимец.
Спина Вити снова начала подниматься и опускаться. Он тяжело задышал.
— Ты бы мог попросить прощения… — ласково сказала мать, — если тебе так плохо, поверь, начни с малого.
— Я не могу, мне страшно, — всхлипнул Витя, — я боюсь, хозяйка меня выдерет.
— Она не выдерет тебя, ты же не холоп. Она пойдёт, прежде всего, к отцу.
— Тогда отец меня выдерет…
Мать вздохнула и сказала:
— Хотя бы начни с Бога, попроси у него прощения, тогда тебе не будет страшно. Ведь не зря же говорят: «Бог простит, и я прощаю…». Не беспокойся, у хозяйки это уж не первая и не последняя кошка, её не вернуть, а отец твой сам бы тебя пожалел, если бы понимал, как ты расстроился и раскаиваешься.
Мальчик почувствовал облегчение, когда мама сказала, что не стоит страдать из-за кошки, но проблема была скорее в Миколашке.
— Я виноват перед тем дворовым мальчиком, Миколкой.
— Хорошо, что ты это осознал, — мать приподняла сына и прижала к себе, чтобы он её обнял. Тот послушно приподнялся и прижался своей щекой к её тёплой щеке.
Ему стало легче, но теперь другая ужасная мысль начала его беспокоить.
— Мама, а хорошо ли думать, чтобы стать, ну, этим самым… — Витя замялся, — чёртом?
Мать помолчала и обняла покрепче сына.
— Что за вопросы? Фи, — строго сказала мама, восприняв услышанное за шутку. — Вообще-то надо думать, как стать порядочным человеком, — прошептала она на ухо, — порядочным, запомни. Плохую репутацию легко приобрести и сложно её потом разбить. Даже если ты будешь делать хорошее, никто тебе уже не поверит. Нужно стараться всегда вести свои дела честно, и это хоть будет считаться в порядке вещей, но всё же люди будут доверять тебе, как порядочному человеку.
— Э-э-э, папа вон тоже порядочный, и ты порядочная, а всё жалуешься, что денег нет, то жалуешься, как бы скопить на ботинки Гришки, а сама всё говоришь, как бы хотела платье с рюшами, как у той… какой-то…
— У Сихлер… — договорила мама немного сердито, — но и что же мне теперь непорядочно поступать, если я новое платье хочу?
Витя немного испугался её переменившегося тона, который стал резче и требовательнее. Мальчик представил, что, если бы мама сделала что-нибудь плохое по наущению чёрта, чтобы получить платье или ткани, как бы резко она пала в его глазах. Он ощутил, как стыд накрывает его, ведь он сам сделал как раз это, тем самым уронив достоинство, продался за то, чтобы увидеть осла в красивой жилетке. И самое ужасное: ничего от этого совсем не выиграл, опустившись. Получается, что осёл оставался ослом, даже одетый, и Виктор сам стал как осёл.
— Мама, — Витя прижался к матери ближе, потому что ему стало страшно за неё, — я понял, что нехорошо поступил, так что же делать, чтобы опять поднять достоинство?
— Не волнуйся, милый, тебе надо вести себя достойно: попроси прощения в церкви и будь впредь послушным мальчиком.
Она поцеловала его на прощание. Виктор совсем не хотел её отпускать. В этот день он увидел не только своего чёрта, который сидел на левом плече, но и своего ангела-хранителя, который взывал к достоинству, — это была его мама. И ей он гораздо больше верил.
Мало-помалу жизнь налаживалась. Виктор учился читать у старшего брата и начал сам интересоваться детскими книжками. К тому же Витя нашёл себе друга среди дворовой ребятни. И хоть друг этот был младше его на два года, но всё же отзывался интересом к прочитанным историям и сказкам. Виктору нравилось пересказывать малышам романтические сказки Оскара Уайльда, душещипательные сказки Андерсена, волшебные сказки и стихи Пушкина; они просили его рассказать народные сказки. Особенно нравился Виктору «Конёк-Горбунок» Ершова. Он ему казался очень складным. И с местной ребятнёй они даже играли в Конька-Горбунка, где Виктор был Иваном, а Горбунком по очереди были мальчики и даже одна девочка, потому что Горбунок нравился всем, он был добрый.
Из сердца Воскресенина ушли уныние и скука, а вместе с тем он больше не захотел вспоминать про Поглумиху с его ослиной мордой, тем более после слов матери этот осёл пал для него как непорядочный человек, с которым можно иметь дело, только если ты сам хочешь стать непорядочным.
А Виктор себя считал порядочным. Чувство достоинства довлело внутри мальчика и, несомненно, заставляло больше не делать дурных поступков, чтобы тем более не уронить репутацию своих родителей и, соответственно, свою.

Глава V. Придётся быть раком
Спустя полтора года, когда младшему Воскресенину исполнилось десять лет, случилось несчастье: внезапно умер отец. Мать, до этого не знавшая особой нужды, оказалась в полной растерянности. Уже нельзя было снимать просторную квартиру в пять комнат, и семья остановилась на решении переехать в деревеньку — наследство матери от покойных родителей, которая насчитывала три десятка душ. Григорий остался в городе, поскольку кончал курс гимназии в тот год.
Виктор, так же ошарашенный новостью, не сразу потом припомнил слова своего черта, который, как он не сомневался, всегда стоял у него за левым плечом: «Знал, ведь! Но даже не признался, будто ему все равно». Но в то же время случившееся ему показалось чистой случайностью, потому что пока он не собирался обращаться к вызвавшей только неприятие личности. Виктор решил, что нет никаких поводов снова обращаться к черту. Мальчик уже достаточно поумнел, чтобы понять, что лукавый не дает советов, чтобы быть порядочным.
Отправив в последний путь покойного мужа, договорившись с друзьями отца о том, чтобы пристроить Григория на место после окончания учебы, мать не стала предаваться унынию. Старший брат был уже совсем взрослый и сам налаживал свою жизнь. Он помог матери собраться в путь-дорогу, похлопотал о перевозке вещей и домашней утвари. К тому же связался с управляющим в деревне, которого просил подготовить большой и холодный помещичий дом к приезду хозяев. Обещался позаботиться о месте для Виктора, который должен был не позже следующего года поступить в гимназию, а значит, оказывался обязанным подготовиться, чтобы успешно выдержать вступительные экзамены.
Собираясь в дорогу, мать уверяла, что снова через пару лет вернётся в город, как только пристроит Виктора в гимназию. Григорий был согласен с ней и уверен, что может поставить семью на ноги, а пока им надо было подкопить средств для проживания.
Они продали все вещи, которые не смогли бы увезти в деревню. Виктор запомнил эти грустные глаза матери, когда они молча прощались с комодом из красного дерева, как провожала стол на ажурных ножках, уход резных деревянных шкафов и большого трюмо из трёх стёкол, — точно это всё были живые люди. Было и не счесть светлых вазочек, расписных горшков для умывания, блюд, тарелок и другой кухонной утвари. Так не прощалась она с отцом, в потерю которого не верил никто. Зато исчезновение из быта знакомых вещей постоянно чувствовалось, приносило особенную тяжесть на душе. Брали только серебро, украшения, платья, книги и разные мелочи — то, что могло неприхотливо поместиться в кибитку.
На продажу имущества и сборы ушло больше месяца. В один из таких печальных вечеров, когда дом к концу дня пустел после прихода досужих посетителей, вносящих суету в воздух обезличенных ещё на одну вещь или вещи комнат, как и в сердца хозяев, Витя подошёл к матери и крепко её обнял. Он думал: "Ты плачешь, я вырасту и куплю тебе новый стол, гораздо лучше прежнего. И трюмо тоже обязательно куплю, более роскошное, чем было!"
Витя тоже ощущал, что оголение дома действовало подавляюще; об отце он как будто и не думал. Отец, обстановка, жизнь — это было слито в единое целое, как нечто неотделимое друг от друга. Он ещё не мог тогда произнести, но словно потерял положение в обществе, ощутил невещественное состояние утраты достоинства, которое имело определённую меру.
Мать утешала как могла, но всё же сама оказалась в растерянности, и Виктор не знал, сколько ей пришлось собрать сил, чтобы заставить себя не бояться неприглядного будущего и чтобы сын не пугался так же, как и она. Точно знала, что неизбежного бояться глупо, и к тому же надеялась, что переезд всё же будет только временным решением.
По выражению лица сына мать поняла, что её вид пугает безнадёжностью, и сказала: "Не переживай, я просто привыкла. Мне грустно обратно возвращаться туда, откуда я думала, что уезжаю навсегда. Знаешь, это же деревня, там будет гораздо скучнее, чем в городе. Летом никто по гостям не ездит. Соседи друг от друга живут далеко, могут навещать только когда установится санный путь и можно будет ездить на санях. А ездят в гости на несколько дней. Я так привыкла, что прихожу в гости, а потом возвращаюсь к себе, где хозяйка и всё в один день. В гостях не засиживаюсь. Там совсем другие порядки, не хуже, но люди как раки: каждый в своём маленьком болоте начальник"
— Тогда мне тоже придётся быть раком, — пошутил Виктор. — А дети там хотя бы есть?
— Наверное, есть, куда же им деться, — улыбнулась как-то печально мать. — Но там надо со всеми дружить. А если один раз поругаешься или не угодишь кому, то и общение может вообще прекратиться на долгие месяцы. Там народ обидчивее, чем в городе.
На бледном лице матери в свете керосиновой лампадки замерло не то испуг от чего-то увиденного, не то нечаянное раздумье.
— Мама, ты когда маленькая была, дедушка с бабушкой тебя любили? Я не помню, чтобы они приезжали.
Мать не сразу ответила. Но потом отошла и словно отогнала от себя вуаль воспоминаний, покрывших её.
— Конечно, любили. Не зря они меня называли Надюшей. Меня все любили. Я была единственная в семье. Особенно любила маменька. Помню, всё ходила за мной. И как искали жениха, помню. Хоть и небогато жили, а всё же дали лучшее, что могли. И как вышла замуж, то об них и позабыла почти. Так и умерли мои старички…
Мать резко встала и вышла из комнаты. Она пошла в столовую, будто хотела проверить, затоплена ли хорошо печь.
Глядя в открытый рот раскрашенной голубым гжельским орнаментом по белому изразцовой печи, мать всхлипывала, и ее слезы сушил жар, который всегда был весел, стоило только разгореться огню. Беззаботный, он не испытывал ни малейшей жалости к печальной фигуре, наблюдающей его игру.
Надежда Алексеевна чувствовала, как душат ее слезы оттого, что все свое приданое, которое так тщательно собирали родители, выкраивая каждую копейку, ей надо увозить обратно в деревню. Это било по достоинству городской барышни, которым она уже давно успела обзавестись. Двадцать лет назад она приезжала совсем неопытной юной девушкой, на все готовое, даже прислуга у супруга была своя. И эта была не чета деревенской прислуге с простым взглядом на мир, равнодушно выполняющей любой приказ: что воля, что неволя. В городе же прислуга себя любила и уважала, поэтому делала все на совесть, так считала Надежда Алексеевна. Они с мужем дважды переезжали, и все ей было ново, и все вызывало в ней тщеславие. Она всегда оборачивалась назад на свое прошлое и сначала благодарила Бога и родителей за такое удачное замужество, но постепенно привыкла и стала относиться к положению как к само собой разумеющемуся.
Наденька, или Надюша, как называла ее мать, при продаже вещей нашла черновики своих писем к родителям. Какие-то она переписывала и отправляла, какие-то забывала переписать или отправить, особенно последние, в которых ей было скучно писать в деревню. Какая-то тоска находила на нее, когда она думала о прошлом. Надежда Алексеевна не особо находила в себе сил описывать рост и возмужание внуков. Точно это уже было неинтересно. Немного оживилась, когда умер папа. Начала писать управляющему письма. С мужем они решали дела, не посещая деревню. Маменька Надежды Алексеевны совсем отошла от дел. А потом как-то обыденно они узнали о ее смерти. Родителей мужа Надежда Алексеевна знала только по рассказам супруга. Роман Федорович был старше Нади на два десятка лет, и она уже не застала его родных отца и мать живыми. Наконец предстояло встретиться с управляющим с глазу на глаз и взять отцовское хозяйство в свои, привыкшие к городской жизни, ухоженные руки.
Пламя активно пожирало хрупкую, тонкую бумагу, ни о чём не жалея. Черновики сгорели в пламени, как мысли о прошлом. Хорошее оно было или плохое, огню совершенно неважно: на вкус всё было одинаково и одинаково горело, стояли ли на листах кляксы или же страницы были исписаны аккуратным почерком. Жизнь превращалась в печке в лёгкий, невесомый пепел, который поднимался вверх по печной трубе вместе с другим сором. И чем больше подбрасывала в жар листы бумаги Надежда Алексеевна, комкая их в снежки, тем сильнее становился жар. Она сидела у печи и старалась ни о чём не жалеть, уверенная, что это всё ненадолго. Стоит только вывести сначала Григория в люди, а потом Виктора. Лишь тень всякий раз вздрагивала, когда хозяйка бросала очередные скомканные страницы из своей жизни в проём печи, словно пугалась, что огонь может уничтожить что-то ценное.
— Мама, — Виктор подошёл сзади к матери и тоже присел на корточки рядом, — что ты делаешь? Там, в деревне, хотя бы речка есть?
— Зачем тебе речка? — оторвалась от воспоминаний мать, приходя в себя.
— Рыбу ловить, — пожал он плечами. — Я бы хотел попробовать…
— Есть, кажется. Определённо должна быть. Мы вместе хочешь сходим, половим?
Виктор снова пожал плечами:
— Если захочешь.
— Хочу. И за грибами сходим, и за ягодами… Надо в деревне пожить, пока… — мать замялась. — Пока снова не переедем. Гриша выбьется в люди. Друзья у отца порядочные, они не оставят нас. Особенно его друг Крищинский. Андрей Андреевич уже вызвался помочь Гришеньке, да и тебе надо будет в гимназию поступить через пару лет. Он нам всё скажет, что да как. А пока будем ждать…
Виктор слушал и тоже смотрел на пламя, как и мать, когда та второпях выговаривала свои мысли. Она успокаивалась, потому что больше её не мучили воспоминания, и думала, что вот-вот потухнет огонь, если туда ничего не подбрасывать. Так и его отец потух, как будто ему просто не хватило поддержки.

Глава VI. Неприятное посещение
Они задержались на прежней квартире из-за непроходимости дороги к именьюцу матери. Подождали не месяц, как планировалось, а два, и поехали в середине апреля, сразу после светлой пасхальной седмицы, когда дороги окончательно не просохли от весенней сырости.
Едва волочась по грязи, застряли на переправе. Две лошадёнки, везшие экипаж и кибитку с вещами, быстро вымотались, ямщик не давал им хорошо отдохнуть. Уже ближе к месту у старенького барского экипажа сломалась рессора, что тоже затруднило продвижение. Не без труда нашли выход и починили рессору в ближайшей деревне. Таким образом, на путь ушло четыре дня вместо двух.
В весеннюю непогоду, донельзя уставшие, они приехали в едва протопленный дом, который ждал хозяев со дня на день. Матрёша — сенная девка в возрасте пятидесяти лет, жившая ещё при старых хозяевах, ровно как и в годы своей молодости, и в годы зрелого возраста, — начала охаживать бар, снимая с них мокрую одежду и собирая на стол нехитрую закуску: суп из крупы, хлеб да молоко — ровно то, чем питалась сама. Но прибывшие на ночь глядя так хотели спать, что отказались от еды. Они хотели наконец очнуться на ровном месте без тряски и постоянного сквозняка, так незванно вмешавшегося в их жизнь, который продувал из щелей в стареньком экипаже.
Уже несколько лет как дом стоял всеми заброшенный. Большинство дворни распустил управляющий на волю по приказу Надежды Алексеевны, а Матрёша всё это время неизвестно где бегала и неизвестно чем занималась. Узнав про приезд хозяев, она вернулась на прежнее место, как преданная собака. Управляющий не слишком хорошо позаботился, чтобы прибрать дом за два месяца до приезда, и готовы были только две комнаты, но Надежде Алексеевне было совсем не до этого.
Хозяйка была как во сне, когда приехала в свой отчий дом: ничего там почти не узнала и даже не ужасалась, а просто дивилась, в каком захолустье находится. Дом ей был незнаком, и даже Матрёша оказалась незнакома, хотя та помнила хозяйку с детства и была старше на десяток лет. Потом Надежда Алексеевна думала, как хорошо, что она приехала в сумерках, а не днём, иначе бы свалилась в обморок от столь неприглядного вида имения, которое некогда казалось ей чем-то крепким и окончательным, незыблемым во времени.
Протопили хорошо только одну комнату — бывшую детскую, в которой и переночевали мать с сыном. А утром, как только весеннее солнце начало светить через закрытые ставни, кровать показалась такой безнадёжно сырой и жёсткой, что Надежда Алексеевна не смогла на ней спать. Возможно, думала она, комнату действительно подготовили, но в связи с тем, что сам дом стоял так долго в сырости, всё здесь быстро пропиталось сыростью обратно, как ни топи.
Она оделась и вышла на холодный апрельский воздух. Снег ещё не растаял, и его было так много, что Надежда Алексеевна дивилась: не приехали ли они обратно в зиму? Снег в деревне сходил куда дольше, чем в городе.
Она обходила почерневшие стены некогда благонадёжного имения, трогая бледными руками отсыревшую поверхность, точно ходила по лабиринту, пытаясь найти выход из этой крепости. С горечью и печалью обнаруживала, что никогда не знала дома таким, каким он был сейчас. Одноэтажное имение стояло на юру и проветривалось всеми ветрами, поэтому его делали крепким, чтобы победить ветер. Но как только там перестали жить люди, переменчивый ветер взял своё, и дом почернел, как гриб после проливных дождей, облез и стал крайне неприглядным. Надежда Алексеевна не давала себе унывать, она строила планы, как подлатать его на определённое время.
Сырой снег прилипал к сапогам, мешал идти вперёд, и Надежда Алексеевна остановилась. Она тяжело дыша, облокотилась рукой о стену своего родного дома, а потом опустилась на колени перед ним, точно была виновата. Облокотясь спиной о старую стену, она начала раскачиваться взад и вперёд, словно хотела сдвинуть дом с места, но дом лишь иногда поскрипывал где-то от ветра, который так же не мог сдвинуть его с места. Дому было, впрочем, всё равно, почернел ли, обветшал ли: он видел многое и не старался никуда двинуться со своего места. Он был самодостаточен и уверен, что ничто его положения не поменяет, как когда-то думала и Надежда Алексеевна.
Мать спустя два часа вернулась обратно, спокойная как море, и села на кровать к Виктору. Тот по-прежнему спал.
— Витя, — гладила она его по спине, — пора вставать.
Приготовили завтрак, но сын так крепко спал, что она не решилась его будить.
После завтрака она ещё час-два подождала, а потом подошла к сыну и снова начала говорить и гладить:
— Витя, пора…
Спина показалась ей подозрительно горячей. Потом приложила ладонь ко лбу Виктора и почувствовала жар сквозь рубашку, а спина точно стала восковой. Надежда Алексеевна внезапно поняла, что так не вовремя и не к месту посетила их болезнь, но уже нельзя было раздумывать и отчаиваться, и она позвала Матрёшу…

Глава VII. Вы должны миллион
Темная, будто в сумерках, улица. Виктор придерживается края мостовой. Идет вперед, зная, что ему надо зайти в лавочку за хлебом или еще за какой-то бакалеей, но это совершенно не занимает его мысли. Он наблюдает через дорогу, как уличный мальчишка вытаскивает бумажник из пальто у господина. В полной мере видит пальцы, быстро вытягивающие тугую книжку, словно увеличили изображение. Потом картина снова становится нормальной. Мальчишка оборачивается на Витю, и тот понимает, что вместо рук у мальчика копыта. Черные, звериные глаза насмешливо глядят в сторону нечаянного зрителя. В то же время это кажется чем-то нормальным. Как будто никто не обращает внимания на странного воришку, да и сам господин стоит как вкопанный, словно желает знать, закончили его обворовывать или нет.
Виктор заходит в лавочку. Там лавочник что-то сыпет в пакет. Кладет грузики на весы, и те еле поднимаются, указывая темной стрелкой на меньшую цифру левее. Виктор видит, что лавочник — такой почтенный человек, который улыбается всем пришедшим, и ему улыбаются в ответ. Аккуратно, серыми пальцами, оттягивает блюдечко весов вниз, и стрелка туго уходит вправо. Видит, как лавочнику отдают деньги. Тот забирает их и по-ослиному качает головой. Ослиный хвост лавочника высовывается из-за прилавка. И наблюдающий понимает, что все, кто обманывают, постепенно оскотиниваются и становятся ослами.
Картина вновь меняется. Виктор уже не отрок, он как будто способен принимать взрослые решения. Сидит в дорогих креслах с такими же участниками собрания, как и он сам. Им подают дорогие напитки, сигары, и нет никакой нужды в развлечениях. Пьют шампанское, играют в карты. И без того темное помещение наполняется сизым дымом от сигар. Это казино.
Крупье специально берет крапленые карты. Это заметно всем, но ничего не говорят. И как только возвращается проигрыш, крупье забирает ставку нечеловеческими, звериными руками. Крупье приобретает образ осла, а помогает ему какая-то сорока с модной повязкой из черных перьев на голове, которая разносит шампанское собравшимся.
Внезапно проигравшийся чрезмерно напивается и становится на глазах у многочисленных участников свиньей, но никого это не удивляет, как и самого Виктора. Произошедшее в порядке вещей. Все действует добровольно и логично. Чувствуется, что можно встать и уйти, но Виктору не хочется. В возможности делать все, что захочешь, без всякого осуждения ощущается свобода. Он хочет пить и пьет шампанское, много шампанского, и оно не имеет вкуса и не насыщает. Кто-то еще обращается рядом в толстого хомяка, который начинает грести выигрыш в щеки и уходит из-за стола, весь набитый деньгами, вперевалочку.
Виктор, человек, хочет сделать ставку, но боится проиграть. Он уже стоит возле рулетки. Потом думает, что это и есть свобода, ничего не надо бояться. Он снова пьёт безвкусное шампанское, страдая от жажды, и все пьют. Понимает, что хочется простой воды. Его ставку принимают, но молодой человек не помнит, чтобы ставил деньги. Шарик катится под серыми, словно сумрак в комнате, пальцами крупье. Тот показывает на проигрыш, потому что выпал «зеро».
— Вы должны миллион, — говорит крупье скрипучим голосом.
Виктор думает, как он мог быть должен, и мучительно вспоминает, что всё-таки поставил на кон и не занимал ли у кого.
Крупье, видя замешательство, произносит:
— Вы должны миллион вон тому господину, — и он указывает лапой на тёмную фигуру, стоящую позади проигравшего.
Воскресенин идёт туда, чтобы сказать, что он ничего не должен и не знает господина. Подходя, он понимает, что это обычный ямщик в тулупе и в овчинной шапке, держащий кнут. Ямщик берёт пришедшего за загривок, тот артачится.
Виктор чувствует, что у него нет ни рук, ни ног. Он идёт на четырёх ногах по полу. Когда его подводят к экипажу, понимает, что сейчас его запрягут, как лошадь, потому что он уже не может говорить: только выкрикивает слова, которые превращаются в ослиный визг.
Воскресенин оглядывается: из казино выводят таких же ослов. Кто ещё имеет речь и кричит человеческими словами, того ведут сзади экипажа в кандалах, а кто стал совершенным ослом, того впрягают. Кнуты свистят над боками у животных, разрезая воздух. Повсюду слышится ругань ямщиков, оправдания ослов, резкий звук кнутов и нечеловеческий визг. Никто не собирается разрешать дело, будто всё идёт по заведомо известному сценарию.
Едва Виктора впрягают как он чувствует,что ямщик начинает его гладить по лбу холодной мокрой рукой. Витя начинает трясти мордой, открывает глаза и оказывается в полутьме. Все звуки замолкли.

Глава VIII. Пасторальное лето
Виктор проснулся в своей постели весь в поту. Чудилось, что его продолжают впрягать в экипаж. Ямщик с округлым лицом и раскосыми глазами только что не бьёт, а гладит по морде. Витя хотел было произнести: «Не надо», но не смог, лишь открыл рот и тяжело дышал.
— Устали с дороги, Виктор Романович, намаялись, касатик. Вот вы водички попейте. Легче станет, — говорил ямщик женским вкрадчивым голосом и продолжал гладить прохладным платочком лоб.
Комната показалась Вите незнакомой: старые стены, старая мебель, кое-как чернеющая по углам, будто там кто-то, какие-то люди, скрутились калачиком, и такой душный воздух от топящейся печки. Сумрак в помещении был заперт ставнями окон. Через их щели пробивались полоски дневного света. Едва играл огонёк в печке.
Больной натянул на себя незнакомое одеяло, холодное и мокрое от собственного пота. Матрёша заставила выпить воды, хотя мальчик отбрыкивался как мог, точно ему вливали в рот кипяток.
— Пейте же, дорогой, любезный барин, а то барыня будет ругаться, что вы такой высохший, как спичечка, — своими уговорами служанка смогла всё же войти в доверие и напоить больного.
Тот пил и подозрительно косился на её лицо, бледное как луна на тёмно-коричневом, словно восходящий рассвет, потолке, отблески огня на который падали от печи. Молча он лёг обратно в незнакомую постель и уснул крепко, на этот раз без сновидений
Мать после сама приходила кормить Витю с ложечки бульоном и, несмотря на то, что он практически ей не отвечал, она разговаривала с ним:
— Зря мы поехали в эту глушь. Ты же не выдержал дороги. Я написала Андрею Андреевичу, он ответил, что найдет для тебя место, — мать говорила расстроенно, протирая лоб Вити платком, смоченным в уксусе, несмотря на то, что жар уже сошел.
Она ощущала, что виновата перед сыном. Казалось, что надо как-то исправить свою вину перед ним. Она так перепугалась болезни, что на третий день хотели вызвать священника, боясь за жизнь мальчика, но слякоть и то, что у попа не оказалось лошади, задержали все дело, а потом и вовсе больной отказался от исповеди и причастия, что и передали отцу Родиону.
Позже, когда через месяц Витя встал на ноги, мать сказала ему:
— Андрей Андреевич вошел в наше положение. У его двоюродного брата есть сын такого же возраста, как и ты. Он пожелал стать благодетелем для каких-нибудь бедных дворян и взять на поруки мальчика в товарищи к сыну, которого бы подготовил к гимназии и выучил за свой счет. Хотя я не слишком-то верю в меценатство деревенской интеллигенции, — смущенно рассказывала мать за вечерним чаем, — но все же это лучше, чем ничего. Я надеюсь на порядочность Крищинского и думаю, что если его кузен будет таким же, то проблем не должно возникнуть. Дорогой, тебе придется снова. Я бы не хотела, чтобы ты снова заболел в этом холодном доме.
– Мама, а как же ты? – спрашивал недоуменно и тихо Виктор. Он пребывал в задумчивости, потому что все еще находился в сизой дымке комнаты казино, которая не выходила из головы.
– Мне-то что? Я тут выросла, мой организм адаптировался к здешней погоде, вспомнила, как была деревенской. А ты, мой милый, городской. И здоровье не бог весть какое… Может быть, когда ты поступишь в гимназию, я перееду в город, чтобы ты не жил при пансионате.
Она много говорила Виктору об этикете, о порядочности, о том, чтобы он не давал себя в обиду, но в то же время обязан был вести себя достойно, что люди всякие бывают и что, конечно, не стоит сильно волноваться, если заденут достоинство, но все равно следовало держать себя на уровне и не вести себя как трус.
Виктор жил в деревне уже второй месяц, практически не выходил из дома, хотя с улицы уже тянуло теплым летним воздухом. Он много молчал. Мать беспокоилась, что он винит кого-то в случившемся. Она все пыталась у него аккуратно дознаться, о чем же он думает, но Вите сложно было это понять, казалось, он еще не мог поверить, что оказался в деревне, не мог поверить, что разлучится с самым дорогим существом – своей мамой. Хотя он уже был и не маленький, но в то же время всегда ориентировался на ее слова и ее действия, и сложно было представить, что надо обрести самостоятельность.
Наконец пришло письмо от Крищинского, где тот давал знать, что их ждут. Решено было поехать в августе, после Преображения, как раз когда начинался новый учебный год.
Лето Витя провел в деревне. Мать каждый день уходила на хозяйство, ездила даже по делам к предводителю дворянства. Много времени проводила с управляющим, который показался Вите достаточно нервным, но в то же время энергичным стариком. Он словно что-то скрывал и недоговаривал, хотя радел за маленькое имение. Вообще Виктору часто виделось, что крепостные перед ним лебезят, как перед барином, недоговаривают либо делаются совсем молчаливыми и не поднимают глаз. Такой же была и Матреша, которая ходила за Виктором буквально по пятам, как преданная собака. Мать сказала ей смотреть за Виктором. И именно с Матрешей Витя ловил рыбу на озере, собирал ягоды в лесу, ходил за травами на луг. Он охарактеризовал это «пасторальным или картинным образом жизни», картинно красивым, не отягощенным трудом, но по факту не свободным. Купаться ему не давали, как и выходить вечером, потому что вечерний воздух считался нездоровым для организма, чему он был ужасно огорчен.
Он завидовал свободе крепостных, и даже Матрёшиной, хотя, казалось, её жизнь была совсем не свободна: она всё время должна была подчиняться — то сначала родителям Надежды Алексеевны, то управляющему, то теперь самой Надежде Алексеевне. Но, тем не менее, она ходила везде, чтобы делать свои дела, и никто не заботился о её здоровье, не ограничивал её заботой. И на простом круглом лице никогда не было и тени сомнения, что так оно и должно быть, не было желания спорить или сбежать. Как будто она чувствовала себя вполне мирно и вольно в вечном попечении о барах. Были и другие слуги, но они почти не разговаривали с Виктором. Только бросали не то презрительные взгляды, не то подозрительные. Для них он был барчук, такой же непонятный и далёкий, как и всё барское. С другой стороны, Виктор знал, чтодедушку с бабушкой крестьяне любили и уважали, и эти любовь и уважение перенеслись на мать и немного на него.
За лето дом немного подлатали и утеплили к зиме нижний этаж. Надежда Алексеевна каждый вечер приходила уставшая к сыну и рассказывала ему о проблемах, которых поначалу не понимала, и он их не понимал. Потом она перестала рассказывать, видя, что советчик из Вити никакой, и не желая его нагружать проблемами и мыслями.
Это лето сильно залегло в душу Вити, хотя поначалу казалось, не было в нем чего-то особенного, кроме новых людей, обширной природы, которую не встретишь в городе, и какой-то особенной атмосферы пространства. Он был как бы теперь песчинкой в пустыне, и мало кто его интересовал, и им мало кто интересовался.
Поначалу мальчик старался читать учебник грамматики, другие точные науки, чтобы готовиться к экзаменам через год, но они были скучны. Витя увлекся историей Карамзина и наконец опять начал читать сказки Пушкина, которые прекрасно понимал, и сказки Гофмана, которые казались ему сном молодого человека. Приобщился к стихам Лермонтова, воспринимавшимся как-то по-своему фантастично, нереально и не видел в них чего-то реального. И, наконец, перечитывал снова и "Конька-Горбунка". У него также было немного старых книг: "Юности честное зерцало", "Зеркало добродетели" и несколько разрозненных томов "Детского чтения для сердца и разума"; последнее оказалось самым интересным.
К концу лета Витя так заразился поэтическим настроением, что сам начал сочинять стихи, думая при этом, что у него хорошо получается. Но со стороны их сложно было оценить и получить объективную критику, потому что Матреша их не понимала: она предпочитала народные песни и часто пела, когда они ходили гулять. К слову сказать, она вообще начинала запевать всякий раз, когда Витя пытался декламировать стихи, так что не образовалось никакой надежды обрести даже неблагодарного слушателя.
Такие рифмы как: “когда ты юн, то  всё тебе подвластно” или “вот небо-тучи разошлись” или “раскрылись тучки сребробрунны, явилось бледная луна” - не нравились крепостной. Потом, правда, Виктор понял,  что скорее всего была проблема в декламации. Мать говорила, что Вите в детстве на ухо наступил медведь и просила его не декламировать стихов совсем, как и не петь больше. Когда Надежда Алексеевна приходила вечером домой, она с удовольствием могла послушать как Виктор читает рядом или рассказывает, что произошло за день, но именно стихи занимали Витю, и он считал себя очень недооцененным. Поэтому один в комнате читал их очень выразительно,  а главное громко  портретам дедушки  и бабушки на стене, которые совсем не возражали…
Прошёл праздник Преображения, и Виктор с матерью снова отправились в путь не по вязкой дороге наперерез сквознякам в неизвестность, а по сухому летнему воздуху и пыли, по деревенским ухабам, которые наконец высохли и напоминали о себе путникам поскрипыванием рессор и тряской ездой.

Глава XIV. Ответчик
По другую сторону двери оказалась действительно библиотека. Длинный коридор вёл к окну, свет от которого освещал дорожку. По обеим сторонам коридора стояли стеллажи с томами в разных обложках, но все, как один, запылённые и от этого имевшие серый оттенок ветхости. Но как только Виктор ступил по блестящей дорожке, та сменила цвет на желтоватый, а окна впереди совсем не стало. Там, на стене, висел подсвечник.
— Долго же ты не решался, тебя еле дождёшься? — раздался неприятный, резкий, но же знакомый голос Поглумихи. Тот очутился сбоку и теперь шёл рядом, поправляя свой бархатный синий пиджак, который был надет поверх жилетки. Всё такой же, как и прежде, осел, только как будто показался Виктору ниже, но мальчик уже понял, что это он просто вырос, и теперь его глаза были на уровне тёмных животных глаз чёрта.
Стеллажи по обе стороны от них исчезли и превратились в столы, за которыми сидели совершенно невероятные звери в человеческий рост и, главное, строчили что-то в своих толстых тетрадях. Все как один они были увлечены письмом и совершенно не поднимали голов на мимо проходящих, хотя один кролик всё же презрительно посмотрел на человека, фыркнув вслед. Скрипели перья. Резко ударил в нос запах пыли, так сильно, что показался перегаром, смрадным запахом от чего-то сожжённого. Виктор начал чихать и вытащил платок из кармана, зажав им нос. Специфический запах пыли буквально свербил в ноздрях и щекотал их до мучения.
Однообразно Виктор замечал, как козлиные, кроличьи, мышиные уши трясутся над столами, как быки встряхивают рогами. Он даже увидел одного похрюкивающего кабана за письмом, который затряс своим загривком, когда Виктор очень громко чихнул, проходя над ним.
Воскресенин вспомнил, что этим запахом был пропитан костюм Поглумихи, когда они впервые встретились.
-Ну-ну–ну, не зажимай носа, это же неприлично! - и Поглумиха. Начал отдергивать руку с платком от носа Виктора. Он в одну секунду отобрал е у него платок и запихнул обратно мальчику в картман. Щелкнул пальцами в перчатках и Воскресенин перестал уже захлебываться в чихе.
— Если хочешь стать чертом, то придется как-то привыкать. Я не смогу вечно за счет себя тебе помогать, — и Поглумиха сам бурно, по-ослиному, чихнул. — Всё, что ты испытываешь, мне приходится брать на себя.
Они дошли до стены, где был подсвечник. Поглумиха повернул внезапно появившуюся ручку, и за дверью открылось едва освещенное помещение, обитое тяжелыми панелями из красного дерева. Это был зал суда, где не было ни единой души: лавки для зрителей пустовали, место для присяжных также было пусто, как, впрочем, и судейское кресло. Черт подвел Виктора к трибуне ответчика, по правую сторону от судьи.
— Сейчас ты познакомишься с правилами и обязательствами, которые в силах на себя взять. Тебе всего одиннадцать, и по нашим законам это не полное совершеннолетие. Часть обязанностей мы не можем на тебе повесить, точнее, не можем поручить, потому что частично за твоё поведение отвечают пока ещё родители, точнее, твоя родительница.
— То есть моя мать будет отвечать за мои поступки? — Виктор остановился. — Нет, я не готов. Если она будет отвечать за мои грехи, то лучше я пойду обратно…
Воскресенин уже развернулся, как его подхватил под руку Поглумиха.
— Да постой же ты, погоди… Она отвечает только за твоё воспитание. Если ты сам его нарушаешь, это уже твоя ответственность. То, что ты сейчас делаешь выбор, это тоже твоё… Да что ж ты дурак, ей-богу!
Осел повел Виктора к трибуне, на которой уже была приготовлена чернильница с пером. На ее поверхности лежал лист пожелтевшей бумаги.
— Читай и подписывайся, — сказал Поглумиха деловито, опершись плечом на ребро трубины и даже положив на нее одну руку, играя пальцами в белых перчатках по темной деревянной плоскости.
Виктор не продолжал ничему удивляться. Тусклое пламя, зажженное из подсвечников на стене, плохо освещало крупно выведенный текст, написанный не слишком опрятным, но понятным почерком. Всего несколько строк ютились друг с другом на верхней части листа:
— Вслух читать? — спросил «ответчик».
— Без разницы, но лучше вслух, чтобы не было недоразумений, а то знаешь ли, потом начинается: «Я не понял» или «Я думал, что по-другому»... Как написано, так и думать надо, — сердито заметил Поглумиха. Он как будто куда-то торопился, и Виктору не нравилось, что его подгоняют.
— Я, Виктор Романович Воскресенин, ознакамливаюсь со следующими правилами: начальству не врать. Людям можно. Исполнять всё до последнего слова, что скажет наставник. Никогда не говорить: «Спаси…»
Буквы необходимо было додумать.
Воскресенин решил спросить назло:
— То есть «спасибо» нельзя говорить?
Погумиха возмущённо и разочарованно ответил:
— Ты что, идиот? Тебе же написано, что нельзя говорить.
— А креститься можно? — как бы язвительно продолжил Виктор.
— Сколько хочешь! — всплеснул руками чёрт, как бы не собираясь ограничивать ни в чём. — Пока можешь, если это тебе содействует в деле. Так даже лучше. Пока ты божишься и крестишься, в то же время поступаешь дурно, — лучшей порчи репутации церковников и не надо. Конкуренцию-с всегда надо выставлять с плохой стороны.
В воскресенье что-то неприятное показалось в словах Поглумихи. Это гадкая ложь, особенно стала гадкой, потому что Поглумиха сознательно ее принимал и делал. Настоящее лицемерие.
— Так что ли? — Виктор перекрестил осла снова ему назло.
— Идиот! Я говорил крестить себя, а не меня. И уж точно не в этой обстановке. Сейчас, если кто увидит, нам обоим несдобровать.
Черт опасливо оглянулся по сторонам в пустом помещении, будто здесь были свидетели, а у стен выросли уши.
— Наверное, надо было написать, что назло начальству тоже ничего делать не надо? — заметил ехидно Виктор.
— Надо было! Раз такой идиот, как ты, этого не понимает. Плохой чёрт из тебя выйдет, плохой. Просто отвратительный! — Поглумиха начал трясти головой и чихать. Серые, отчасти седые волосы на его загривке сотряслись в стороны, как у настоящего осла, и казалось, Поглумиха вот-вот визгливо заорет по-ослиному.
Виктор, которому уже начинало нравиться издеваться над вертлявым животным, снова заметил:
— Да это же хорошо: чем плоше чёрт, тем лучше. Разве не так?
— Да не так! Хороший чёрт делает плохо людям, а своему начальству — хорошо.
— А ты — моё начальство, что ли?
— Ну, во всяком случае, как минимум, ты меня должен слушаться. Я уже как бы твой начальник, — нагло заявил Поглумих и гордо выпятил грудь, взявшись двумя пальцами за края жилетки. — Представлен к тебе от детства. Да не убегай ты от обывателей, подписывайся скорее!
— Ну, если я буду чертом, я что, буду праведников соблазнять или на плохие дела их подзуживать? Что мне надо будет делать?
— На всех праведников не напасешься. Ты сначала на обычных грешных должен будешь тренироваться. И делай, что я скажу, только точь-в-точь и не спрашивай, что это значит. Потом всё поймешь.
— Зачем тренироваться на грешниках, если они уже сами себя приговорили?
— Не будь так уверен. Или ты не помнишь историю с разбойником?
— Тангалашка ты. Знаешь, что это? Неумный, — один афонский Святой так говорил про чертей, — Виктор вспомнил, как мать читала ему жития.
— А ты что, у нас святой, что меня так называешь? — злился Поглумиха.
— Ты дурак! — обиделся Виктор.
— А ты умный, и оба мы соврали, — повторил фразу осёл, которую говорил уже когда-то Митрофан. Именно её Виктор положил в основу шифра и выписал в своих письменных. Это был какой-то пароль между ними, между всеми хитрицами вообще. Где, если разобраться, умный и дурак сразу менялись местами, как в отражении: один становился сразу идиотом, как только говорил, что другой идиот. Получилось кривое зеркало.
— Что это за документ? Где печать? — Виктор вспомнил, что он и сам мог что угодно написать, и что под текстом нет никакой подписи автора.
— Будет, не сомневайся, а будешь сомневаться, то на тебе поставят, чтобы ты ее в полной мере ощутил, - хитрил тангалашка.
Поглумиха торопился и бесился от неторопливости Виктора. Воскресенин медлил и сомневался, но как только Осел заговорил о деньгах, о том, что в будущем можно неплохо заработать и всё будет по-честному, как у господина Пиргороя, тот сдвинул сомнения с мёртвой точки.
К тому же надо было подписываться кровью. Поглумиха сказал, что достаточно и обыкновенных чернил. И Виктор подписался, думая, что все же это не конец.

— Вот и славно! — сказал довольный Поглумиха, — но что-то подсказывает мне, что ты не собираешься выполнять обещанное. — Он достал свои часы и посмотрел на время. — Они показывают, что мы встретимся с тобой нескоро, когда ты будешь иметь полную ответственность. А сейчас ты готов при малейшей неприязни отказаться. — Поглумиха указал на часы, где часовая стрелка находилась между римской цифрой пять и цифрой шесть.
— Так зачем тогда ты заставлял меня подписывать эту бумаженцию, если всё это напрасно?
— У тебя есть талант привлекать к себе людей. Ты видишь нехорошие стороны, можешь их использовать, понимаешь отношения, душу человеческую, можешь манипулировать, зная недостатки каждого. Ты очень перспективный, и если будешь слушаться, то далеко пойдешь.
Они с Виктором уже направлялись обратно. Свернув аккуратно по пути листок в малюсенький квадратик и положив его в карман жилетки, Поглумиха встал с Воскресениным перед входной дверью, которая одновременно являлась дверью в канцелярию чертей.
— К тому же своей декламацией можешь так же злить людей, что тоже неплохо, — заметил ехидно осел, ткнув Виктора пальцем в живот.
Последнее явно показалось Вите издевательством.
— Но если будешь слушаться, то мы из тебя первосортного поэта сделаем, и будешь привлекать людей, в особенности женщин. Они будут в восторге от твоего стихоплетства.
— Да ну тебя, — обиженно произнес Виктор, чувствуя, как ему начинает быть стыдно за свое творчество.
— Пушкиным сделаем… — бросил ему в открытую дверь Поглумиха, и фраза, едва вылетев, оборвалась в неподвижном воздухе кабинета Пиргороя.

Глава XV. Дисциплина
Афанасий Михайлович спал в своем кресле. Вид его был как у обычного человека и не вызвал сомнения. На столе стоял опущенный графинчик, а воздух в комнате сменился с крепкого на кислый и затхлый запах утробного дыхания.
Воскресенин не знал, что делать, и он просто вышел без всяких возражений со стороны хозяина.
Вечером Виктора снова вызвали в кабинет. Лакей Фомка даже как-то разволновался не на шутку.
— Етить, что ж ты натворил такого, что уже второй раз вызывают? Видно, барин от тебя чего-то ждет. Не валяй дурака, — предупреждал по-доброму он Виктора.
— Ну-с, братец. Сознавайся, что делал там? — Афанасий Михайлович не без участия спрашивал Виктора.
— Читал-с, — ответил фамильярно мальчик.
— Что же ты там читал-то? Кодекс чести? — Пиргорой сидел за своим столом в хорошем расположении духа.
Ответчик снова молчал, он не хотел делиться своими впечатлениями, так как считал это своим личным делом.
— Про дисциплину-то тебе говорили?
— Это я тоже читал-с.
— Так вот. Ты думаешь, что чертям закон не писан? Им хорошо, что ли, приходится? Там тоже начальство есть и дисциплина. Причем никто жалеть не станет. И у меня дисциплина. Если я запрещаю драться, так хоть убейся, а не дерись, — хозяин негрозно стукнул кулаком по столу. — Я уверен, что это ты начал, потому что Митрофан меня боится, он может мелко напакостничать, но никогда не ослушается прямого приказа. А вот ты еще глупый, и тебя надо научить. Ты думаешь, тебя домой могу отправить без наказания? Вот я тебя высеку, а раз наказан будешь, то и не имеет смысла домой отправлять.
У Виктора загорелись уши, он понял, что Афанасий Михайлович не шутит.
— У меня есть дворянская честь! — нетвердо произнес Виктор и помялся на месте, вглядываясь и пытаясь разобрать, не меняется ли лицо барина, и все-таки не шутил ли он.
— Какая честь, коль нечего есть…— рассмеялся Афанасий Михайлович. — Я тут главный черт и не дам в своем доме гадить и нарушать свои правила. Но если ты меня послушаешься, то я тебя сечь не буду. Мне нужно оказать одну услугу, как раз по тебе. Я смотрю, ты любишь разглагольствовать на уроке про Библию, про Христа, а не мог бы ты, братец, развить эту тему у моего крепостного, чтобы он побольше наговорил? А потом как бы невзначай спросил его: «А мол, твой барин по-христиански поступает, когда сечь приказывает? Почему он простить не хочет?» Заговори с ним обо мне, хотелось бы мне знать, что он думает. Вообще я предлагаю тебе рассказывать, что думают твои учителя. Знаешь ли, здесь ни от кого правды не дождешься, все лукавят.
— Я не понимаю…
— А тут и нечего понимать. Просто доноси, что обо мне думают, — и Афанасий Михайлович пригрозил пальцем. — Никаких провокаций мне.
— Я для себя больше спрашивал… понимаете, — Виктор не мог произнести, что он не хочет быть наушником, ему была обидна эта роль.
— Зря отказываешься, а это у чертей первое дело — фискальство и донесения. Но я тянуть не люблю, братец. Правила ты в канцелярии читал, я стою выше тебя, и мое право приказывать, тем более в своем доме. Поэтому… Фомка!
Тут же открылась дверь, и лакей вытянулся перед барином.
— Десять розог ему на первое время, пусть поучится, как драться. Высеки его потихоньку, чтобы никто не знал. На первый раз просто пощекочи, и хватит. А то боюсь, сбежит, больно гордый.
Только вначале Виктор не пошевелился, но Фомка взял его за руку, и тот покорно ушел, как маленький, точно не понимая, что это происходит, не во сне. Его вели на убой по темноте, как теленка, который должен был только повиноваться хозяевам.
В сарае Фомка помог Виктору раздеться и лечь на почти невидимую лавку. Только тяжелые вздохи Виктора разогревали холодный воздух, словно ему было не надышаться. Мальчик чувствовал, как невидимо что-то опускается на спину и снова отнимается.
Он так же машинально воротился с Фомкой обратно. А когда он вновь оказался в своей комнате, замерзший, трясущийся от весеннего морозца, то постепенно, с тем как согревался, ощутил, как начинают болеть синяки от розог на спине.
Уткнувшись в холодную подушку, Виктор заплакал от обиды поруганной чести, от того, что Афанасий Мизавловчи высек его не сколько за то, что тот подрался, забыв все на свете, сколько потому, что черт, не жалел никого и не уважал, даже дворянина, как и он.
Была пятница, на следующий день все шли к обедне на Лазареву субботу. Наступала самая тяжелая неделя — Страстная седмица, где в среду Христа должны были предать, а в пятницу распять Невиновного.
И как-то, думая о Страстной неделе, Виктор вспомнил о разбойнике, про которого говорил Поглумиха, и наконец догадался, кого тот имел в виду.
“... но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во царствии Твоем.”
Стоя в церкви, Виктор планировал, как бы сбежать, неважно куда, хоть к Гришке, который, конечно, его отправит назад. Но больше всего Виктор планировал умереть где-нибудь в темных лесах, так и не дойдя до цивилизации. Он уже начинал упиваться тем, как будет терзаться старший брат, который был не прав. А мать будет голосить на его могиле. Виктор обязательно приснится ей и утешит, потому что ему самому становилось ее жалко.
После обедни принесли письмо от матери, которая говорила, что живет у Григория и надеется, что на вступительных экзаменах заберет к себе Виктора. Она обещала ему, что они будут жить в городе, писала, что все хорошо, и сквозь строки Виктор чувствовал, что имение уже было заложено, потому Афанасий Михайлович пообещал оплатить обучение Виктора, а значит барщина ничего не приносила.
"Наверное, он тебе и сам это сказал", — было в письме, на что Виктор уже понял, что барин еще перед поркой решил, что имеет над ним власть, раз обязался оплатить за гимназию. Возможно, поэтому и не собирался выгонять. Обучение стоило больше тысячи рублей в год, и надо было учиться семь полных лет, и, конечно, мать не готова была на Григория возложить такую большую ношу.
«Как же всё противно!» — думал Виктор. Они оказались нищими, и теперь он должен был терпеть это издевательство. Как говорится, если назвался груздем, то полезай в кузов. Мать снова молила его не становиться никаким чертом, писала, что целует его руки и молится Казанской иконе Божьей Матери, которой благословляли её покойные родители перед замужеством, о его благополучной подготовке у Афанасия Михайловича. Она уверена была, что Божья Матерь, как заступница матерей, призрит на её слёзы и поможет нерадивому сыну.
Виктор передумал сбегать, точнее, точно не мог утечь, пока не напишет ответ. А в ответ он мог бы пожаловаться, как его высекли, но упоминание, что Афанасий Михайлович готов оплатить его обучение, что он, несомненно, теперь их благодетель, как-то останавливало жалобу. Если бы мать узнала о розгах, она бы непременно забрала сына, и был бы он недорослем, как Митрофан из пьесы, а она на него рассчитывала. Виктор не хотел расстраивать мать и уж тем более заставлять ее искать выход из положения, и он взял всю ответственность на себя, хотя сладкие грезы, как родные будут оплакивать его могилу, не покидали его еще долгое время.
На Страстной седмице было грустно. Спина ныла от побоев, особенно в пятницу, когда, казалось бы, боль должна была уйти, а синяки частично рассосаться. Фомка действительно только "почесал" так, чтобы Виктор не лежал в постели и не лечился, чтобы никто не заподозрил неладное.
На светлом празднике Пасхи мальчик неожиданно воспрянул духом. На время забыл о позорном наказании. Он даже христосовался с Митрофаном. Всю неделю происходило прямо какое-то торжество доброты. Пиргорой был доволен и, несмотря на то, что мог устроить праздник по своему обряду, все-таки сделал все по традиции, и Пасха прошла как для барина, так и для крепостных светло и радостно. Без наказаний, пьянок, разврата и пошлых шуток. Каким бы ни был чертом барин, он все же оставался человеком и даже простил одного крепостного за то, что тот напился и по своему недосмотру потерял барского бычка прямо в пасхальное воскресенье. Правда, тот потом пришел из леса в Светлую субботу, принеся с собой маленькую радость уходящей Светлой седмицы.
Весеннее солнышко топило последние холодные апрельские льдинки. Казалось, что надежда на лучшую жизнь заключалась совсем не в деньгах, а в надежде на прощение и торжество добра.
Виктор никому не рассказал, что случилось. Это был секрет на троих. С тех пор дворня косо поглядывала на Виктора, ведь никто не знал, в чем заключались наказание или сделка, которые Афанасий Михайлович был обязан совершить. Только крепостной Фомка потом еще долго с сожалением смотрел на него, хотя Виктор всегда оглядывался на его грустный взгляд сердито, недовольно, как бы качая головой, чтобы тот молчал

Глава XVI. Бедный гимназист
В гимназию высших наук Виктор прибыл, по мнению очевидцев, с родными, обходившимися с ним как-то особенно нежно и жалостливо, точно с ребенком, страдающим какой-то тяжкой, неизлечимой болезнью. Чуть ли не вся гимназия вышла посмотреть, как «раскупоривают» мальчика, который был перевязан многочисленными платками и укутан покрывалами. Дело в том, что при приближении к вступительным экзаменам Виктор заболел золотухой и только успел оправиться от нее, поэтому при раздевании открылось тщедушное худое золотушное лицо с красными ободками вокруг глаз. Щеки и нос были покрыты красными пятнышками, а из ушей вытекала слизь, отчего те были завязаны пёстрым платком.
Вступительные экзамены проходили в конце июня, в несколько дней, с промежутком полуденного стола. Ученики, до того составлявшие всего два отделения, были распределены с поступившими в три отделения. Виктор попал в число лучших и оказался в третьем. Митрофан же, напротив, не сумел сдать экзамены и должен был готовиться на следующий год.
После поступления Виктор остался при гимназии на пансионе. При нем находился старый лакей Фомка, хотя мать предпочла бы опять отправить Матрешу. В незнакомом месте, в непонятной свободе и одновременно несвободе Виктор расчувствовался и посылал матери жалостливые письма, где признавался, что «слезы рекой льются, как подумаю о Вас». Фомка готовил на нас всех, «ибо повара рассчитали на два месяца, потому что тот выпросился домой…».
Виктор жаловался, что у него «в один вечер заболела грудь», и он боялся, чего бы худого не вышло из этого, но поутру боль уже прошла. Потом писал, что взял у одного товарища ножик, и тот «ей-Богу пропал в неизвестном направлении». Теперь надобно восемь рублей отдать товарищу, потому что тот стращал пожаловаться гувернёрам, и его накажут со всей строгостью, или иначе придётся отдать кое-какие вещи в обмен на нож. Виктор обещал впредь не брать никаких предметов или брать со всей осторожностью. Кроме того, в конце письма он уже просил десять рублей, потому что два нужно было оставить на письма. Просил прислать тулуп, потому что казенного тулупа или шинели не дают, несмотря на стужу, а также просил прислать хотя бы два жилета, потому что в гимназии всего дают по одному.
В это же время матери Виктора было прислано письмо от директора гимназии: она освобождается от ежегодной уплаты обучения, поскольку содержание её сына Виктора, благодаря определению Афанасия Михайловича Пиргороя, переведено на его счёт. Это было официально закреплённое определение Виктора.
Надежда Михайловна не переставала удивляться, как менялся на глазах Виктор, судя по письмам, как только очутился в гимназии. Он то писал о своих успехах, то просил прислать денег на полотно для гимназического костюма, то на декорации к импровизированному театру. Он писал, что даже участвует в театральных постановках по французским пьесам и по русским тоже, и точно ответит о впечатлении зрителей, как сыграет. И каждый раз, описывая события, он не переставал в течение года просить и просить содержания, которого ему не хватало, хотя, впрочем, ему не так уж и мало было прислано. Частично расходы покрывал Афанасий Михайлович, которому Виктор тоже писал, но в более сдержанной манере, и о том извещал и мать.
За весь год Афанасий Михайлович написал несколько писем матери, потому что имел честь переписываться с директором гимназии и был в курсе успеваемости Виктора. Директор оповещал Пиргороя, своего благодетеля, а тот, в свою очередь, оповещал Надежду Михайловну, что ха прошедший год Виктор добился успехов в гуманитарных предметах, но в то же время был слаб в арифметике и римском праве, а на пении считался самым худшим учеником. Он  отказывался понимать, что необходимо унять свой пыл. Учитель пения даже подставлял ему под ухо скрипку и называл «глухарем». За ним не водилось каких-либо особенно дурных привычек, хотя он и был уличен в мелких студенческих проказах, поэтому никак не мог называться «смирной овечкой».
Ребяческие проказы были в его натуре. Один из студентов жаловался, что при пособничестве Виктора ему сделали «гусара», то есть, пока он спал, засунули в нос скрученную бумажку с табаком и резко разбудили так, что студент принял весь запал своим
***
Виктор часто просил прислать ему денег на книги, а когда отказывали, то на сладости и какие-либо запасы, чтобы лакей мог готовить отдельно от студенческой кухни.
В целом за несколько курсов за ним набралось немало проказ, и только немногие из них были открыты товарищами, а уж тем более директором. Однажды он до того увлёкся книгой, что не пожелал расстаться с ней даже на уроке. Отчего самым натуральным образом он сделался больным прямо на уроке. Все говорили, что «Воскресенин взбесился». Закрыв глаза и брызгая слюной, Виктора увели из классов в госпиталь, где он благополучно дочитал книгу и как ни в чём не бывало вернулся на урок через неделю.
В другое время один мнительный товарищ привык брать у него в долг что-нибудь из запасов, занимать книги и не отдавать. Тогда Виктор в одном разговоре как-то вечером сказал, что у того «бычачьи глаза», и оживлённо стал описывать свойства этих глаз. Впечатлительный товарищ побежал в смущении к своему лакею и начал выспрашивать, так ли на самом деле у него бычьи глаза. Подговорённый лакей подтвердил слова Виктора. А потом пансионер начал выспрашивать у учителей. Дошло вплоть до директора и гимназического врача, который хорошо разбирался в нервических припадках и быстро определил один из них.
Виктор небрежно ходил с книгой по гимназической аллее. Его часто задевали, и он задевал кого-нибудь, а потом слушал в свой адрес: «Дурак!» — и тут же не преминул упомянуть: «А ты умный, и все мы соврали!».
Местную гимназическую церковь Виктор посещал неохотно, он обычно вел себя сдержанно. Нередко он обращался к мужику в церкви: "Есть ли у тебя на свечку?" – и тут же давал монету, говорил: "Иди поставь кому пожелаешь". И Виктор с оживлением наблюдал, как мужик в зипуне, обтираясь об блестящие мундиры высоких особ, проходит к подсвечнику. Это было одно из его удовольствий – наблюдать, как человек низшего сословия, подходя к алтарю, обтирает своей "пыльцой" высоких особ, находится впереди них.
Но однажды, когда ему не понравилось пение на клиросе, он высказывался: «Что это за монотонность?» — и зашел к певчим, начал там выводить свой мотив. Несколько раз батюшка выходил и делал замечания ему, чтобы тот сошел с места, но Виктор упрямился. И тогда поп наложил на него епитимью. С тех пор Виктор сказывался по воскресеньям и праздникам больным, совсем не посещая церковь.
На праздник Рождества Христова Виктор даже приехал к матери со своими товарищами который рад был познакомиться с его родными.
За время студенчества Виктор писал много и часто: это были пьесы, стихи, шуточные наброски. Читал вслух и, подвергаясь критике, тотчас бросал всё в огонь. Он был непримиримым критиком к себе и не мог выдержать осуждения своего творчества, возможно потому, что в глубине души считал себя лучшим, и любое, что могло эту мысль поколебать, нестерпимо ранило его.
На третьем курсе Воскресенин начал ухаживать за собой, но все равно далеко стоял от байроновского идеала, и за низкую стрижку был прозван одним товарищем «расстригой». В то же время, смирившись с этой кличкой, он как-то перед всей читательской публикой на литературном вечере выставил транспарант с нарисованным чертом, стригущим дервиша, и прочитал стихи своего сочинения:
“Се образ жизни нечестивой,
Пугалище дервишей всех.
Инок монастыря строптивой,
Расстрига, сотворивший грех.
И за сие-то преступленье
Достал он титул сей.
О, чтец! Имей терпенье,
Начальные слова в устах запечатлей…” (1)
Бывало, что Воскресенину за леность и невнимание оставляли и без чаю. Бывало и так, что его водили вместе с некоторыми студентами на осмотр, чтобы выявить опьянение, и ничего не находили, потому что помутнение рассудка происходило из-за озорства, которое сложно поддавалось логике. Так дворник пытался открыть класс с запертыми студентами и, не находя возможности, вызвал директора. Студенты открыли дверь, и во главе предстоялВиктор. На вопрос, почему не открывали, он отвечал, что думал, что над ними шутят, а на самом деле они просто репетировали.
Бывало так, что на Виктора действительно находило какое-то осознанное беснование: то он забирался в темный угол и кричал петухом, то хрюкал, то мычал. Когда его спрашивали, почему так делает, то отвечал, что «предпочитает быть один в обществе со скотами, а не среди людей». И тот же товарищ, по фамилии Жулебин, который посещал с ним его родных, говорил, что такое в нем отрицание было всего аристократического. Виктор предпочитал быть в обществе демократов, чем аристократов. Это была своевольная сатира на окружающих его детей богачей, которые не считали его совсем за человека, и Воскресенин лишь изображал того, кого они в нем видели.
Полный противоречий, он все еще стремился к аристократии и ненавидел ее всем сердцем. Ненавидел за то, что те товарищи, которые были побогаче, уничижительно смотрели на более бедных, живущих за счет своих благодетелей. Хотя все это благодеяние почиталось за благородство, но все же лучше быть благородным, чем облагодетельствованным.
Он постоянно жаловался матери, как трудно иметь заимодавца, говоря, что должен за шитье турке десять рублей. Он клялся, что в последний раз занимает на книги и что это было совершенно необходимо.
Он и сам не заметил, как невероятная гордость вызрела у него так, что он даже нашелся дерзости попросить денег у Афанасия Михайловича. В ответном письме тот лишь его осадил и сказал, что пусть слушается свою мать, только от которой он и зависит и молитвами которой он еще и не оскотинился. Что нет ничего святее на свете, чем благословение родителей. А Надежда Михайловна благословила своего сына учиться, а не попусту терять время и развлекаться.
Не получив денег, Виктор немного осадил себя и начал критиковать, вплоть до юродства, которое ему диктовало воспаленное юношеское восприятие. Когда в свою очередь Виктор отказывался мыться или игнорировал окружающих, отвечая односложно «да» или «нет», мать тоже просила избавиться от этого, пытаясь образумить сына и прося лишь ради любви к ней и сыновнего долга не делать глупостей, за которые может быть стыдно.
Но все же под конец обучения научился откладывать на книги самостоятельно, в коих видел особую нужду, и в то же время обелял себя чаем, какими-то мелкими удобствами, коими всегда была наполнена жизнь в гимназии. Вечно откладывая, придерживаясь бережливости, он тешил надежду, что так не будет всегда, и все более убеждался в своем стремлении приблизиться к высшему кругу, где не знали, что значит ущемление собственного достоинства нищетою.
1. Вересаев В. Гоголь в жизни

Глава XVII. Любовное послание
Шёл предпоследний год обучения. Гимназисты часто ставили на праздники небольшие спектакли, пьесы или просто постановки. Среди них были "Недоросль" Фонвизина, "Неудачный примиритель" — комедия Княжнина, "Береговое право" Коцебу и, вдобавок, французские водевили. Также сочинялись и собственные постановки. Виктор хорошо отличался в роли стариков и старух: своё негодное декламирование он обращал в комизм или просто замещал жестами. Его узнавали по роли Простаковой. Друг его, Жулебин, наоборот, в противовес Воскресенину, брал преимущественно трагические роли.
На спектакли приглашались и родственники, и друзья лицеистов. После одной из таких ролей Жулебин подал Виктору сверток — подарок благодарного зрителя с надписью “Для ВВ”. В свертке оказалось яблоко и письмо, написанное на пахнущей нежным, едва уловимым парфюмом бумажке:
“Вы прекрасно сыграли старика-скрягу. Никогда так не смеялась. Хотела бы посмотреть на вас в жизни. Княжна Т.”.
Разгоряченный после спектакля, Воскресенин не сразу воспринял подарок, а поняв, что это даже напоминает любовное послание, воспрял духом. Он начал расспрашивать Жулебина. На что тот отвечал хмуро, что какая-то дама, наверное, гувернантка барышни, подала письмо ему, так как Виктор уже ушел со сцены.
Как ни расспрашивал Виктор о том, как выглядит гувернантка, Жулебин был холоден и несговорчив. В последующих пьесах Виктор старался выложиться капитально и всё ждал второго послания, где было бы написано о встрече. Он даже сам написал письмо и отдал его Жулебину, чтобы тот подал его гувернантке. Но другу, который мог бы посмеяться над ним, черкнул всего пару строк: «Премного благодарен, ничего-с не жаль для услаждения взора прекрасной публики». Он надеялся польстить молодой девушке, назвав её «прекрасной».
Он всё думал, что это очень дерзкий поступок со стороны княжны. Не будь на конверте «ВВ» да и упоминание о старике, молодой человек мог бы даже подумать, что послание предназначалось и не ему вовсе.
Сидя на скамейке в музее (так назывались отделения, где учились лицеисты), он представлял рядом с собою княжну, которая подает ему яблочко — очевидный символ того, что это фрукт Евы, а значит, её отношение к нему не просто заинтересованность. Это была очень смелая княжна или, наоборот, по-детски наивная и не понимала, что делает. Он уже видел, как читает ей стихи:
«Не может быть, Вы — ангел мой,
Снисходите ко мне без сожаленья.
Где Вы, там свет есть неземной,
Так осветите ж вы тропу забвенья…»
Дальше стихи касались того, что стихотворец стоит на этой самой тропе и лишь надеется на свет в конце тоннеля, потому что других смыслов в своей жизни он просто не видит. Да и оказываются, они ему не нужны, когда рядом есть кому себя посвятить.
Воскресенин на глазах расцвело, над чем несколько товарищей подтрунивали, особенно насмехался Константин Жулебин, которого Виктор разыграл с бычачьими глазами на втором году обучения.
Через несколько дней Костя заговорщицки позвал Виктора и сказал, что к нему пришла та самая “княжна Т.” и что Виктору немедленно надо явиться в музей второго отделения.
Что-то смешливое и недоброе промелькнуло в словах Жулебина, но тем не менее Виктор пошел, поскольку не в силах был себя остановить.
Он очень аккуратно вошел в темную залу и поднялся на пустую сцену. Затем зашел за кулисы. Там действительно кто-то стоял спиной, держа перед собой свечу, и тут же скрылся.
Тонкий голоском фигура сказала: “ау“ и как будто начала играть в прятки. Виктор искал ее среди ширм и занавесок, сердце его колотилось словно он копался за кулисами, а бежал куда-то очень далеко, в какую-то неизвестную доселе стихию, прыгал в омут с головой.
-Княжна? Вы здесь  -не выдержал он и спросил. Ответом было шуршание и скрип половиц под ногами, ехидный смешоки и все обовалось. Из противоположных кулис на сцену аккуратно вышла фигура, держа какой-то предмет перед собой, окутанное темнотой залы и подошла к потерявшемуся молодому человеку.
Фигура оказалась ниже на голову. Вблизи Виктор сразу узнал платье из реквизита одного французского водевиля, ночной чепец и длинные запутанные волосы парика, выглядывающие из него. Настроение упало и покатилось куда-то за кулисы, гремя в себе остатками последней надежды.
Глядя сверху вниз, Виктор узнал гимназиста с третьего отделения, который учился первый год и играл в массовках. Гимназист нелепо улыбнулся, будто бы и сам не понимал, что делает на сцене в пустом зале. Надежды на то, что он мог прийти сюда как лунатик, тоже не было.
— Я ваша поклонница, месье, — сказала поддельная княжна по-французски и вручила Виктору длинную свечу, одну из которых держала перед собой.
Где-то впереди, за кулисами, раздался язвительный, писклявый смех и топот. Виктор машинально принял свечу и хотел уже было бросить её об пол, как внезапно из-за ширм вышли ещё несколько гимназистов с зажжёнными светильниками. Впереди выступал Жубелен.
Гимназист в чепце начал поправлять свое реквизитное платье и вытащил из-за пазухи яблоко. Княжна сразу же лишилась одной груди.
Княжна Т. спросила Виктора ехидным голоском: "Месье, не хотите ли откушать яблочка?"
Жулебин в реквизитном костюме протестантского священника, подойдя к паре, вдруг провозгласил нараспев:
"Венчается раб Божий Эгос с рабой Божией княжной Таракановой…".
Тут же Жулебин осветил новобрачных крестом, начертанным на воздухе светильником. Гимназисты дружно захохотали. Виктор тоже рассмеялся, но очень неестественно и натянуто, а потом откусил яблоко, забрав его у своей повенчанной гимназической братией жены с одной грудью.
«Скотины!» — подумал он. Розыгрыш показался весьма удачным и от этого весьма неприятным, буквально втоптавшим в грязь гордость, показывающую всю наготу наивных мыслей Виктора, которых он никому не собирался открывать.
Виктор уже давно раздражал товарищей своей заносчивостью и высокомерием, не желая видеть в них каких-либо дарований. Последней каплей стало заявление, что если уж жениться, то только на хорошенькой княжне, отчего с ним и решили сыграть шутку.
***
В Великий пост на всех навалилась тоска. Константин признался Виктору, что смертельно хочет домой. Он всегда сваливался в меланхолию в эту пору, сказывался больным, начинал искать у себя различные болячки, чтобы не ходить на уроки. Отличаясь мнительностью, он сам верил, что болен. Но в этот раз было всё гораздо хуже. Жулебин не угодил учителю латинского языка, и тот грозился ему поставить неудовлетворительную оценку по зачётному экзамену. О том, чтобы уехать домой на Пасху, не было и речи. Нужно было на вакациях учить латынь, хотя все гимназисты в классе за время обучения умели читать и переводить из всей латыни только одно предложение.
Виктор всерьез начал уговаривать Жулебина продать ему душу, и тогда тот сможет уехать на каникулы домой. Товарищи смеялись над Вокресениным, считая это шуткой, но молодой человек был неумолим. Он был уверен, что это теперь его шанс во всех аспектах: во-первых, он мог натурально стать чертом, а во-вторых, отомстить Жулебину. И Костя Жулебин начал постепенно доверять ему.
Виктор решил спустя долгое время призвать Поглумиху, чтобы тот всё устроил. Ночью углем на стене Воскресенин нарисовал карикатуру осла в жилетки, стоящего на двух копытах. Не зная, что делать дальше, он начал быстро, нервически повторять как скороговорку псалом Давида: «Бездна бездну призывает во гласе хлябий Твоих… Бездна бездну призывает .. Бездна бездну призывает».
— Что это за сочинение? — раздалось сзади.
Виктор обернулся, но никого не увидел.
— Мне срочно надо купить душу, — заявил он.
— Да что же ты с ней делать будешь? — сказал голос где-то над ухом.
— Мое дело, — отозвался ответчик.
— Лучше иди спать, а то сейчас придет сторож и тебя снова выпорют… - с какой-то неизбежностью в тоне произнес голос.
И тут глаза открылись, и Виктор понял, что лежит в постели. Он только собирался выходить на улицу, чтобы нарисовать осла, но как будто провалился в сон. Доверие Воскресенина подкупало то, что голос был не просто уверенным, а как будто знал будущее и вообще понимал, что нужно было Виктору на самом деле, который знал только то, чего желал. И нельзя было сказать, какой оттенок имел. Скорее, это был какой-то нейтральный, ни к чему не призывающий шепот совести. Виктор решил, что лучше попробовать позвать Поглумиху, так, про себя, и днем.
На этот раз молодой человек не стал читать псалмы, а просто позвал своего черта шепотом через левое плечо. Поглумиха явился, не запылясь, на свое имя. Каждый раз Виктор удивлялся, откуда осел берет все новые и новые вещи. На этот раз ему достались штаны из синего бархата, которые даже напоминали больше панталоны на ослиной заднице.
— Что ж, — заметил Поглумиха, — я могу помочь одним советом, как отравить Жулебина на вакации. Его отпустят только при серьезной болезни.
— Значит, я скажу, чтобы он искупался в речке, и тогда точно заболеет, гарантированно.
— Тогда ты здесь будешь ни при чём! Ты должен сам руку приложить.
— Да какая мне разница, главное — результат, — возмутился Виктор.
— Тебе, между прочим, самая прямая разница. Это получится, я тебе сказал, а ты палец о палец не ударил. Э-э-э, так, дружище, не пойдёт, — в свою очередь возмутился Поглумиха.
— Да что мне его искупать, что ли? Тогда и я, того, заболею…
— М-да, здоровье у тебя не очень. Того и гляди, без работы останусь…
Виктору не понравился этот намек.
— Сломай ему ногу, этого будет достаточно. Трахнешь камнем по лодыжке. Я тебе гарантирую: его переведут без экзаменов. Пожалеют. А чтобы он думал, что ты действительно купил душу, скажи, что больно не будет. Беру на себя боль. Но только смотри, чтобы это была левая нога, а то ничего не выйдет.
— Можно хотя бы палец на ноге?
Осёл поморщился, ему предлагали совсем никчёмную цену.
— Ну, давай палец для начала, но смотри, чтобы на левой было.
— Да какая разница?
— Не спорь.
На том и порешили. На прощание Виктор спросил, почему Поглумиха не показался в первый раз. Тот ответил, что не понимает, о каком разе речь. Тогда Виктор сказал:
— О том разе, когда ты во сне псалмы читал.
— Дурак ты, что ли? Я при чтении псалмов вообще-то не прихожу… — по-ослиному вскрикнул Поглумиха. От упоминания псалмов, он терял дар человеческой речи.
— А кто же это был тогда?
— Конкурент-с, наверное, — загадочно ответил тангалашка.
Перед самой Страстной седмицей Жулебин стал чувствовать, что не может вынести обучения, он умирал. Составили завещание, где Константин отдавал после смерти свою душу Виктору в обмен на безболезненное избавление от латыни и переход на следующий год. Оба поставили подписи, спрятали завещание понадежней  - под подушкой Виктора, а потом пошли на улицу. Спустились в овраг к реке, где лежал большой валун. Жулебин снял ботинок с ноги и положил на камень.
— А точно будет не больно? — недоверчиво спросил Константин, закусывая свой рукав. — А то смотри, не видать тебе никакого наследства.
— Не должно быть, я же теперь чёрт, ты забыл, братец, что душу продал?
Виктор взял полено, размахнувшись, ударил по самому левому пальцу, то есть по большому. Впоследствии оказалось, что неосторожно были задеты еще два соседних пальца.
Жулебин замычал от боли.
— У-у-у, скотина… — дальше Константин выпалил несколько фраз нецензурной брани
Если бы он мог ходить, то обязательно бы догнал Виктора, а так пострадавший только успел кинуть вслед убегающему его же поленом. Оно равнодушно плюхнулось в подтаявшую проплешину с сухой травой, где некогда пробежала нога Воскресенина. В свою очередь, Виктор никогда так быстро не карабкался по холму, который был вдобавок не только обрывистым, но еще и скользким.
Виктор предъявил Поглумихе огромную претензию за обман.
— Ты меня обмануть хотел! Я тебе говорил, какую ногу надо выбирать? Левую! А ты на правой по пальцу ударил.
— Да какая разница?! Левый палец на правой ноге или левый на левой ноге. Он и в Африке будет левым.
— Ничего не выйдет, дружище! — уже по-ослиному говорил Поглумиха. — Ты меня не хочешь слушать. Я теряю голос, становлюсь обыкновенным ослом, потому что мои слова для тебя — пустое место. Я останусь при тебе, как всегда, но видеть и слышать меня больше не будешь.
Как обычно, Поглумиха вытащил часы из жилетки, посмотрел на них, а потом показал Виктору: стрелок там не было.
— Моё время вышло? — иронично спросил Виктор.
— Моё время — твоё время. Оно идёт прямо сейчас. А вот часы показывают, что больше мы с тобой не увидимся. Но прощаться не будем. Я буду рядом всегда. Буду записывать твои дела, как обычно. Но всё же тебя мы не оставим, дружище, раз ты решил стать чертом. У тебя будет ещё один выбор. Уже другой наставник будет учить по-другому, и тут не советую ослушаться.
Поглумиха исчез где-то за спиной у Виктора, но тот сразу же о нем забыл. Он был совершенно не нужен: бесполезный, глупый осел, тангалашка, который вечно пытался получить выгоду. Товарищи-гимназисты, как думал Виктор, были гораздо умнее и проворнее на проделки.
С Жулебиным они еще долго не общались. Того действительно отправили домой на Пасху и разрешили сдать экзамен по латыни после каникул. Несмотря на несостоявшуюся сделку, Константин продолжал называть Виктора «Эго» или просто эгоистом, а тот, в свою очередь, не мог стоять рядом с Жулебиным в церкви. Костя каждый раз пытался его поддеть, указывая на картине Страшного суда, изображенной на стенах храма, черта поуродливей и ехидно замечая, что это Виктор.

Глава XVIII. Шальной
Прозвище “Эго” или “Эгоист”, которое переделывалось и на греческий манер в “Эгоса”, чтобы саркастично подчеркнуть возвышенность, и на русский, приземленный манер, в “Эгоистова”, было употребительно только в узком круге друзей Виктора. Оно было дано ему за разговоры на том же, уже окостеневшем, набившем оскомину уроке латинского языка, где все сражались с буквами, транскрипцией, фразами, предрассуждениями и никак не могли победить, как и не хотели сражаться.
Учитель латинского языка Крутицкий был недоволен результатом и никому не ставил хороших оценок, но чтобы самому не мучиться, обычно всё-таки отпускал учеников с Богом и с отметкой "удовлетворительно". В то же время он любил пописывать рассказы и даже сочинял пьесы. Однажды Крутицкий создал литературное творение и назвал его "Малороссийская деревня". К своему горю, он написал неудачную пьесу. И тут же ученики назвали её "уродом" и даже переделали на свой лад, обозвав совсем по-другому. Каждый раз, как Крутицкий проходил по классу, гимназисты начинали читать отрывки из его печатного бреда, а как только Крутицкий оказывался на репетиции театра, тут же артисты объявляли громогласно: "Сегодня будет представление новой пьесы-комедии "Малороссийская деревня" или "Дуракам закон не писан"".
Жулебин особенно любил ломать эту комедию, за что и не угодил Крутицкому. В свою очередь, учитель, видя в Викторе некий авторитет, унизительно прибег к его покровительству, чтобы тот произвел давление на своих друзей, дабы те не рушили его литературного спокойствия и, особенно, не запирали его в канцелярии с майором Шишкиным, местным экзекутором.
В свою очередь Виктор почувствовал силу, начал наглеть и задавать различные вопросы на уроке латыни, например: как по-латински желать разбогатеть, применима ли такая форма вообще к латыни, не является ли латынь скорее языком науки и религии, и как можно сказать: "Мне нужно... сходить по нужде?". На что учитель отвечал: "Да что ж это ты все о себе, батенька?", пытаясь подколоть глагольствующего Воскресенина.
Поэтому, когда Виктор спросил, как будет по-латыни «чёрт», Крутицкий сказал, что «ego». Прозвище подхватилось друзьями, тем более Виктор говорил им, что если бы мог, то стал бы чертом. Но потом Крутицкий раскрыл смысл слова, увидев, что кличкой не только не вызвал возмущение у Виктора, а даже ещё больше раздул его гордость. Учитель объяснил, что прежде всего оно обозначает «Я». Получалось, учителя латыни тоже начали обозначать как «эго», но имея в виду, что того не покидала идея о литературной славе. В принципе, «эгоистом» можно было назвать любого, поэтому как таковое имя у Виктора оно прижилось только в устах его близкого приятеля Жулебина.
Жулебин видел в товарище не просто раздутую гордость, но и в то же время ее какую-то извращенную форму в виде критики к себе самому. Похвалы публики и некоторые положительные отзывы гимназистов о его литературном творчестве заставляли Виктора жечь произведения, которые не имели такого успеха. Он, не думая, тут же мог бросить в огонь свои стихи. Воскресенин либо играл на отлично, либо не играл совсем, что тоже было проявлением гордости. Заведомо худые роли не брал, которые не мог осилить, и требовал критиковать себя, а не хвалить, чтобы потом не получать отрицательных мнений или исправлять что-нибудь в угоду зрителей. Воскресенин был к себе недоволен, но Константин видел в этом большое желание проникнуть к аристократам, которым Виктор одновременно завидовал и показывал, что не любит всех этих богатых дворянчиков.
Последние два года в гимназии происходили некоторые волнения, началом которых было положено появление нового, либерального и демократического учителя, Алексея Константиновича по фамилии Беспалов.
В гимназии присутствовали учителя старых взглядов, менее либеральные, патриотичные, закостенелые во взглядах, что некоторые ученики все же нуждаются в порке и поэтому экзекутор просто необходим. Беспалов же просил относиться к ученикам с лаской, говоря, что доброе слово и кошке приятно. Но в то же время в нем находили нечто подхалимское, неприятное, что, несмотря на столь мягкий и зазывающий вид, заставляло опасаться пансионеров, которые считали себя братством.
По закону взаимного притяжения профессора разделились на два кружка. К одному принадлежали люди более-менее прогрессивные, либеральные, считавшиеся в гимназии по-европейски образованными, видевшие во взглядах Беспалова что-то очень притягательное в том, чтобы расположением взять к себе учеников. Во втором кружке придерживались того, что учение должно строиться на старой науке и на авторитете преподавателя, как всемогущего и неколебимого наставника и руководителя, где авторитет директора был неопровержим как символ власти. И конкуренция сосуществовала мирно между собой, пока Беспалов в свойственной ему быстрой и горячительной манере говорить всё, что думает, по запальчивости заметил во всеуслышание, что ученики плохо подготовлены по юридическому предмету. Он не получил на проходном экзамене от отвечавшего вразумительного ответа, как, впрочем, и от самого преподавателя, находящегося в противоборствующем кружке. Тогда конкуренция приобрела нехороший политический оборот.
Некоторые из учителей пользовались совершенно не рыцарскими методами для поражения своих соперников, прибегая к доносам и лжи. Угадав в Викторе некоторое желание продвинуться и провокационную разговорчивость на уроках, он вызвал его к себе.
Беспалов соловьем пел о необходимости равенства и доисторических методах порки гимназистов, которые приводят лишь к страху и лизоблюдству среди пансионеров, но совершенно ничему не учат и уж тем более не делают их лучше. Тогда ученики перестают болтать лишнее, но не думать. Они уже скрывают свои шутки и тайно ненавидят таких учителей, каким был учитель римского права Долбежин, который принимал только пересказ от корки до корки, как написано в книге, и никогда не спрашивал мнения ученика, понял ли тот что-то или нет.
— Знаешь ли, дорогой, это совершенно отсталые методы. Как же тебе это не понять? Ты же сам человек творческий, разнообразный. Вы еще, ребята, можно сказать, дети, приехали от родителей, где к вам относились с пониманием. И тут на тебе: никто не входит в положение пансионера, наказывают сразу, даже секут, хотя достаточно выслушать, что творится в душе.
Воскресенин стоял в кабинете Алексея Константиновича и задней мыслью уже понимал, что тот от него хочет, особенно когда ставил ударение на слово "выслушать".
- Если бы я тебе дал тетрадь, и ты бы в нее записывал все нужды, мысли гимназистов, мы бы сделали гимназию лучше. Просто необходимо знать, что для этого надо. Понимаешь, многие ученики молчат на этот счет. Либо они не замечают эту дикую несправедливость в отношении методов учителей. Кто-то привык и смирился с зубрежкой и угрозами порки, уже не думает, что будет по-лучшему. А по-другому, понимаешь, можем сделать все мы вместе. Кто-то смирился с плохим преподаванием, с тем, что всех ровняют под одну гребенку, а нужен индивидуальный подход.
Беспалов буквально гипнотизировал своими мягкими словами и серыми, ласковыми, по-доброму глядящими глазами. Он, как журчащая речка, разливался, говоря о будущей свободе и полном взаимопонимании, и просил только писать, что скажут преподаватели, а в особенности — больше спрашивать их о том, как те думают о порядках в гимназии. Прежде это казалось преподавателей из противоположной Беспалову партии.
Ученик мялся. Алексей Константинович рвал ему душу и вытягивал ее струны. Про себя Воскресенин уже видел Беспалова в виде большой крысы из чертовой канцелярии, которая предлагала ему блага ради предательства и донесений, ради провокации, которую обязывали устраивать. Он непременно должен был стучать на учеников и преподавателей. Виктор не хотел становиться иудой и отвечал что-то невпопад: что в последнее время болен, что совсем не сможет этим заниматься.
— Да как же-с? — удивлялся Беспалов. — Вон ты как на сцене ловко выступаешь, разве тебе не хочется большего?
— Да. Вы знаете, я с детства такой. Врачи запретили волноваться, а на сцене я выступаю, потому что так себя реализую, не могу себя остановиться.
— И что же врачи сказали? — уже холодно говорил Беспалов, чувствуя, что не смог подцепить рыбку на крючок.
— Шальной я, — невнятно отвечал Виктор.
-Чего-чего?
— Шальной, дурак, значит, — уже отчетливо ответил Воскресенин и открыто и прямо посмотрел в серые, изворотливые глаза Беспалова.
— Это как же? — недоуменно спросил учитель.
— Да, вот сижу-сижу, а потом как возьму и взбешусь, помешаюсь.
Губы учителя искривились в насмешливой улыбке. Не глядя Виктору в глаза, он начал разглядывать свою указку, водя по ней пальцем:
— Не надо мне рассказывать, что ты дурак. Я и без тебя знаю. Уверен, что ты на эту работу прекрасно сгодишься, не зря же тебя латинским чертиком прозвали. Понимаешь, так ведь вас и будут дальше всех наказывать и пороть без разбора, если скрывать зачинщика, а так наказывать будут только того, про кого ты напишешь. Ну, иди-иди. Всё равно найдётся кандидат, не ты будь, так другой. Был бы ты, то сам знаешь, что мог бы иметь привилегии, — Алексей Константинович нежно дотронулся до плеча Виктора указкой будто посвящал рыцари. - А так, действительно, в дураках останешься.
Виктор вышел из кабинета Беспалова, выжатый как лимон. Он думал, что не переживет еще одного такого мучения. Думал, что лучше сбежит, но не станет крысой, и понимал, что товарищи никогда не простят предателя и не отпустят просто так, как это делал директор с неугодными профессорами. У барства не было увольнений: там была только взаимовыручка или общественная травля и порицание. Крыс в кругу пансионеров быстро вычисляли, с ними никто не общался и не здоровался,
Со временем фамильярное отношение к профессорам росло, оттого что некоторые позволяли гимназистам ходить с собой под руку и показывали чересчур свою либеральность, разрешая обращаться по-панибратски.
В итоге на профессора естественного права Беспалова завели дело о вольнодумстве, которое вылилось в допросы, расследования, взаимные обвинения и которое не думало кончаться, когда Виктор уже должен был получать аттестат об окончании лицея.
Учение в связи с этим пришло в полное расстройство. Перед самым выпуском один бедный пансионер не выдержал изоляции со стороны своих товарищей из-за крысятничества и, видя, как увольняют одного за другим профессоров, на которых он доносил, чувствуя как давят его изоляцией, помешался. Сказал, что не может находиться больше в гимназии, но в то же время ему некуда было идти, потому что сам он жил за счет благодетеля. Гимназистик нарисовал на стенке сарая черта со всеми подробностями и начал крутиться вокруг себя перед изображением, приговаривая: «Черт, черт, купи душу... черт, черт, купи душу». Вокруг занятного зрелища собрался кружок. Сторож не разгонял публику, потому что все знали, что это крыса и что он просто не выдержал мук совести. Это была как бы общая потеха над предателем, который хотел раскаяться и не мог, сам себя обличая. Нервические припадки у учеников не были редкостью. Какие-то оказывались ложными. Ученики могли в них впасть, чтобы отдохнуть, но таких старались быстро вычислить и возвращать обратно. Но этот гимназист, как оказалось, не притворялся. Он действительно помешался от того, что ад в его душе невыносимо жег за стукачество на товарищей, которые не собирались прощать.
Воскресенин думал, что в своем желании достичь успехов нельзя терять себя, нельзя делать неприятные вещи, от которых он не просто будет краснеть, а которые будут как гнет давить на душу. Не надо было совершать поступки, которым будет противиться душа и которые она не примет. Не стоило делать компромат на самого себя, поэтому знал, что любыми путями не стоит добиваться высших благ. Хотя и обычными расчетными способами мало чего можно добиться в жизни, особенно когда всегда оставалось кумовство. Требовалось только ждать удобного момента и не бросаться в воду с головой, а смотреть на предложения трезво. Правильно выбирать, ведь никто не отнимал у него свободной воли.
Он все вспоминал слова Поглумихи, что не может его больше слышать, и думал, кто же тогда разговаривал с ним в ночном сне. Фактически предупреждал его о вот этой сцене, свершившейся год назад. Неужели о нем все-таки еще заботились и молитва матери была услышана его ангелом-хранителем?
Воскресение думал, что же мог ему дать его ангел, но точно не то, что желал. Богатство — это грех, а значит, самое лучшее, что можно было получить в жизни, оказывалось грешным. Такие размышления наводили тоску и заставляли ее сжиматься в комок. Виктор не находил в себе ответа: хочет ли он отказаться от своей идеи или нет. Он колебался от слов своего персонального черта, что с ним теперь будут совсем по-другому разговаривать.
По окончании обучения Виктору Воскресенину выдали аттестат, где он удостаивался звания «студента» и утверждался в праве на чин четырнадцатого класса. Это означало, что он мог свободно вступить либо в гражданскую, либо в военную службу, став офицером, как Григорий. Григорий, хоть и советовал туда идти, всё же не настаивал, распознав в характере Виктора черты, которые не следовало проявлять на военной службе.
Со старшим братом Виктор переписывался очень мало, но именно он стал его главным благодетелем в снабжении карманными деньгами последние несколько лет. Хотя между их взглядами, как и раньше, проходила жирная полоса непонимания друг друга. Григорий видел смысл жизни в служении Государю, отечеству, семье. Желал жениться и не стремился тянуть одеяло лично на себя. Виктор же думал, что это служение тоже как-то удовлетворяло его собственным интересам, и, не отказываясь от служения, всё же мыслил, что должно оставаться место для свободы, которую не должны ограничивать насущные земные проблемы.

Глава XIX. Крёстные
Из гимназии Воскресенин выехал восемнадцатилетним юношей, дворянином без имения, которое было продано несколько лет назад, без денег и направился прежде всего не к матери и не к старшему брату, который недавно женился, а к Афанасию Михайловичу Пиргорою за дальнейшим своим определением, потому что, как его воспитанник, он был обязан почтить в первую очередь своим присутствием благодетеля. И, как обычно, по обыкновению своему, заболел. Виткор не успел даже увидеться с барином, как его буквально принесли в старую детскую комнату в бессознательном состоянии. Какая-то невидимая болезнь напала на него, Точно жаркая змея обвила с ног до головы и не давала дыхнкть. Но когда заговорили о причастии у кровати больного, так что Пиргорой сказал: "Надо уже привести попа…", то Виктор словно очнулся и отчетливо выкрикнул: "Не надо!", опять погрузившись в горячку.
Ему все время было холодно, несмотря на жар, но ночью Виктор почувствовал риятную прохладу, встал с постели. Увидел знакомую и незнакомую ему комнату в Пиргоровском доме, где он прожил практически год. Из открытых окон светила луна, но ни одного звука не доносилось с летней улицы, хотя Виктор помнил, как всегда щебетали поутру птицы за окном, особенно воробьи. Но не это казалось странным: знакомый голос указал ему идти за тенью. Виктор встал и отчетливо видел, как его тень уводит в проходной проем из комнаты, откуда пропала дверь. А там, в глубине коридора, без всякого скрипения половиц под босыми ногами, он разглядел зеркало в конце коридора.
— Со святыней туда нельзя, — предупредил голос. Виктору непонятно было, о чем речь, но все же он догадался, что этот голос имел в виду нательный крест. К тому же у него был золотой медальончик с Казанской иконой Божией Матери. Он снял цепочку через голову, посмотрел на медальон: совсем маленький, едва ли не готовый потеряться сквозь пальцы. Лунное освещение едва показывало стены коридора, но все же Виктор заметил, что Царица Небесная как будто постарела - дурной знак. Воскресенин положил святыню на подоконник или на что-то похожее и вошел в зеркало.
Внутри комнаты ярко горело пламя. Посреди него, как в сказках, стоял большой черный котел. В нем кипела мутная вода. Рядом с котлом, схватившись за бока, стоял какой-то светловолосый черт в древних аристократических одеждах. А рядом — чертовка с распущенными длинными волосами в платье времен Айвенго, вся красная, как хохломская роспись.
—  Ну что же ты так долго? Будем тебя сейчас крестить! - вскрикнула чертовка, крутя в красноватой воде кривое древко от половника.
—  Кто вы? - Виктору опять становилось жарко.
—  Мы твои крёстные, кум дорогой! Можешь просить всего, чего только пожелаешь, а потом лезь в котел с головой, - нахально крикнул черт.
Виктор призадумался и по наитию сказал: «Я хочу обладать знаниями всего мира, а потом продолжил, как бы вспоминая вторую часть: “И хочу, чтобы княжна Тараканова меня любила…»
Чертовка стукнула Виктора половником в грудь.
—  Ты что, шалишь? Белены объелся, что ли? Какая-такая княжна?
Виктор понял, что всё это какая-то глупая постановка, но было уже поздно. Чёрт ловко дал Виктору подзатыльник, и тот полетел в бурлящий котёл…
Молодой человек стал отбиваться от горящего пламени, которое, как пелены, его обвило, и от слабых, но цепких рук чертей, которые тащили его из котла. Он услышал:
— Да успокойтесь вы, барин, тише. Это вам сон дурной снится, — наконец услужливый женский голос пробудил его от кошмара.
И тут больной понял, что он валяется на полу и дерется с покрывалом. Он позволил крепостной девке, ухаживающий за ним, помочь встать, уложить его обратно в постель и начать кормить с ложки, потому что сил уже не было поднять рук. Виктор обливался потом от натопленной печи, хотя была летняя пора, и был бледен как мертвец. Рукой он проверил, что цепочка с крестом и медальоном, как и прежде, покоилась на груди, а Богородица вновь едва смотрела на него со стершейся золотой поверхности
«Боже мой!» — подумал Виктор, когда пил с ложки куриный бульон. — «Я читал об этой истории в книжке. Это какая-то дурацкая шутка, только в конце там герой говорит: „И хочу, чтобы Мария меня любила…“»
Рябая крепостная девка имела совершенно смущенный вид, но она показалась ему невероятно красивой в своем проявлении заботы. После того как его накормила и начала убирать пот со лба, приговаривая: «Долго вы же спали, барин, третий день в горячке…», он взял ее руку как неведомую помощницу и поцеловал, отчего девка отпрянула от кровати Виктора.
«Не балуйте, а то уйду», — строго сказала служанка  и оглянулась на стоящую икону в красном углу с зажженной лампадкой, это был образ Пресвятой Богородицы.
— Вы мой ангел-хранитель, спасибо, — сказал он от прилива нежности, но язык заплетался и не давал выговорить слова. Девушка всё поняла. — Дайте мне вашу руку, не буду больше…
Виктор не смел даже гладить руку, которая ухаживала за ним и кормила его, а только держал её под своей ослабевшей рукой, в то время как его прислужница обмывала лоб холодной водой. Будь здесь Матрёша, он бы целовал и её руку, потому что видел в образе ухаживающей женщины маму, которая заботилась о нём в детстве.
Раздумывая потом над этим уроком, он сделал вывод, что это было предостережение от отчаянного шага. Ему показывали то, что ждет в будущем, а он даже во сне невольно насмехался над этим.
Виктор стал обнаруживать, что его немощная фигура стала чрезвычайно интересна дворне, особенно дворовым девкам, которые как бы невзначай приходили менять воду у его постели, приносили чистое белье, то как бы проходя мимо, предлагали налить воды в стакан ради того, чтобы лежачий хотя бы окинул их слабым взглядом. Авдотью, которую приставили смотреть за Виктором, сменили, потому что с позволения последней, еще несколько девушек, ее подружек оказывали услуги, о которых их никто не просил. Старая Акулька всех поразгоняла. Больной, впрочем, больше спал и мало замечал, как за ним ухаживали. Он все еще пребывал в кошмаре, хотя суета вокруг кровати несомненно вырывала его из сна и возвращала быстрее к жизни.
Афанасий Михайлович тоже посещал время от времени больного. Он выглядел всё же темно и страшно, только ещё более пополнел, стал казаться распухшим и водянистым, от него по-прежнему разило водкой. Но они почти ничем не разговаривали, потому что Виктор был ещё слаб.
А потом Афанасий Михайлович внезапно посетил больного ранним утром и тоном не терпящим отлагательства заговорил с Виктором: «Ну, собирайся, братец, по твою душу уже пришли. Не хотел бы я так, чтобы сложилось дело, но мне нужно отдать тебя на попечение другому. Я должен одному человеку, точнее, упырю. Пришёл за тобой его клеврет, чертов прихвостень, и этот … — тут он высказал ругательное слово, означающее горделивого и наглого человека, — хочет забрать тебя с собой… Не могу отказать. Но с упырями дело иметь — сам станешь упырём, а это уже безволие. Лучше остаться самим собой, а не под дудку плясать чужую. Потому что свои вольные не годятся и остаются своевольными. Таких гнут, как вот того индивидуалиста, который приволочился за тобой. Ты сейчас собирайся, иди в мой кабинет, он тебе скажет свои условия, а ты должен либо согласиться, либо оказаться… Но я бы не стал на твоём месте соглашаться. Сам бы тебя куда-нибудь пристроил.  Если уж и быть чертом, то живым, так хотя бы будешь играть по своим правилам, образ Божий не стоит терять и оскотиниться. За тебя мать душу положит, пока жива. А за меня уж никто не положит, надо бы у неё сперва, конечно, спросить. Да уж поздно и ты не младенец, чтобы она отвечала за твои поступки».
— Я не потеряю души, — выговорил Виктор достаточно бодро, день и ночь перемешались в его голове и поэтому казалось, что он уже не зависит от суток, — пойду. Вам обязан, значит, отдам долг, а потом сам решу…
— Как знать, — задумался Пиргорой, — будем надеяться на лучшее, мой мальчик. Рассчитывал я, что ты благороден, и ты, конечно, собой закроешь мой долг. Мы больше ничем не будем друг другу обязаны. Надеюсь, что это благородство в тебе поможет принять правильное решение, — проговорил Пиргорой, сидя перед столом, где всё ещё лежала обеденная тарелка, и, подпирая водянистым кулаком тёмный лоб. Глядя то на икону вверху, где ещё горела лампада, то на окно, от которого сочился прозрачный светлый день, он заметил: “Но у тебя есть время подумать, пока будешь собираться и идти по коридору”.
Они помолчали немного.
— Никогда не запрещал никому ни молиться, ни исповедоваться, ни причащаться, всегда оставлял место для выбора. А там, куда тебя повезут, однозначно дорога будет только одна, как после смерти… Нечего не ждать, не будет спасения. Захочешь покаяться, да не сможешь, будет поздно. На том свете уже не исповедывают. Все родственники о тебе позабудут, как о мертвом. Не останется ничего кроме грешной души, да и та - в залоге.
И Пиргорой тяжело встал, вышел, закрыв за собой дверь и оставив невысказанную мысль в воздухе, которую не хотел произносить, потому боялся себе ответить, что рассчитывает на том свете на милость.

Глава VI. Леди Макбет умерла
Встреча произошла в урочный час, после вечернего чая, когда Эльвира Андреевна должна была слушать, как Катерина играет на фортепиано. Она пригласила послушать и Владимира. Тот сказал, что прежде у него есть дело, попросил уединения до игры воспитанницы.
— Что за срочность? — возмущённо и наигранно спросила Эльвира Андреевна. Последнее время Владимир не шутил и как будто старался приказывать. Ей это не нравилось, и княгиня желала поставить на место своего кума.
— Катерина Михайловна, может, порепетировать прежде без нас? — начал импровизировать Владимир. — Я бы хотел закончить разговор не позже, чем она дважды сыграет «Лунную сонату».
Немного подумав, Страстной принял обратное решение:
— Ну, впрочем, пусть задаёт тон сейчас. Давайте сначала станцуем. Вы же не откажете доброму другу?
Екатерина Михайловна играла медленно, настойчиво, будто погружалась в мелодию, как в воду. И плыла, плыла на глубине, не замечая, как две фигуры крутятся в плавных движениях совершенно неподходящего для музыки, веселого вальса, точно не боясь, что на них вот-вот нахлынет волна.
Владимир закружил Эльвиру Андреевну, взяв её крепко обняв за талию. Уверенно вёл по зале, смотря в глаза. Статный партнёр плавно управлял движениями своей изысканной дамы, они танцевали не торопясь, как ходил маятник в часах. Она же, полностью ему доверяя, начала уходить внутрь взгляда друга, как в бесконечный туннель. Партнёр по танцу понял, что леди готова довериться любой его прихоти, и аккуратно отвёл в соседнюю комнату под динамичные, даже весёлые звуки второй части сонаты для фортепиано номер четырнадцать, более подходящей для танца, чем первая часть.
В небольшой комнатке, освещённой пламенем одной свечи, он заговорщицки попросил Эльвиру Андреевну присягнуть на колоде карт, как на Библии, отречься от Бога и всех святых, назваться чертовкой и кумой чёрта. И когда играла третья динамичная часть сонаты, княгиня, смеясь, делала, что было сказано. Он благословил её пиковой дамой, словно иконой.
Светлой кожаной туфелькой, Эльвира Андреевна топтала маленький крестик, предложенный Владимиром для расправы. Она вдавливала его в блестящий кафель пола, как только могла. Теснила к поверхности, скользя по ней, точно Золушка примеряла никак не лезшую на ногу туфлю. Владимир возбудил в ней не на шутку ужасную веселость, разбившую вдребезги рутинную пошлость вокруг.
Друг просил её руки, и она дала поцеловать. Он, повернув белую ручку без перчатки, коснулся запястья губами. Она же слушала динамичную музыку, которая становилась всё тише и тише. Эльвира уже шла мысленно по тёмному коридору. В конце музыка оборвалась…
Владимир неправильно рассчитал. Достаточно было один раз проиграть «Лунную сонату» Бетховена, чтобы лишить свою даму жизни. Гость аккуратно положил обмякшее тело хозяйки в кресло и сам расположился в соседнем. Снотворное не понадобилось, оно так и покоилось в кармане. Он забыл о нём.
Владимир совершенно не замечал, что Эльвира Андреевна мертва. Будто они сидели вместе, как всегда, в креслах, а она всего лишь заснула рядом под мерные звуки мелодии. Катерина играла новое произведение Бетховена.
Страстной уже успел прочитать пьесу “Макбет” потому как решился выполнить свое обещание. У него было хорошая память на задевающие его ум или сердце цитаты, которые он запоминал даже по шпаргалке, где был сохранен язык оригинала. В “Макбете” был отрывок, который  отражал ежедневное течение дел, раскрывая самого чтеца, как он видит и не замечает мимотекущего времени. Горящая свеча навеяла слова на ум, которые выражали:
“Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».
Так тихими шагами жизнь ползет
К последней недописанной странице.
Оказывается, что все «вчера»
Нам сзади освещали путь к могиле.
Конец, конец, огарок догорел!” (1)
Владимир пребывал как будто во сне, где ходили ходуном стены, точно сжимаясь как в ловушке и обратно мучительно разжимаясь, стол смотрел лукаво ручкой ящика, а на комоде в углу сидел попугай и показывал человеческим пальцем на присутствующего, мерзко трясясь, как больной старик.
-Эльвира Андреевна, вы тоже видите, что комната плывет? Вы видите это чучело? - точно не своим голосом сказал Владимир, - Эльвира Андреевна, почему вы не отвечаете?
Страстной правда не понимал, почему хозяйка, будучи сидя рядом с ним на соседнем кресле молчит.
Впрочем, эта картина не выглядела ужасной, а виде́лась просто странной, как будто она всегда была такой, просто он как бы раньше не замечал этого.
Опять Владимир переживал предсмертную агонию, её агонию, которую взял на себя и которая должна когда-нибудь закончится темнотой, но это уже не казалось болезненным, наоборот он чувствовал в себе необъяснимую силу. Если бы захотел, то мог бы встать и треснуть настырного попугая об стол, и махануть рукой по стене, и та бы развалилась. Если бы надо, он бы подпрыгнул и полетел. Но ничего этого не хотел делать, а хотелось просто сидеть в кресле и ждать, когда же наконец наступит темнота или хотя бы придет желание покинуть дом.
***
Дверь в залу открылась. Послышались одиночные, размеренные шаги под звуки лунной сонаты. Екатерина снова решила её сыграть. Ничего не ожидая, она похолодела, ощутив, как кто-то взял её за плечи и стиснул их. Охнула. Руки упали на клавиши, и раздалась грозная мелодия.
— Вы фальшивите, — странным мрачным голосом отрезал Владимир точно проговорил в металлическую трубу, во всяком случае, он его снова не узнал. — Нас, кажется, Эльвира Андреевна благословила венчаться.
Наверное, Екатерина тоже не узнала этот голос, потому что она, как бабочка, выпорхнула с тахты и побежала как можно тактичнее ко входной двери, подбирая полы широкого платья, ничего не объясняя и не оборачиваясь.
— Куда же вы? — окликнул Владимир фальшиво.
Но Катерина не обернулась.
— Catherine! (2) — раздался знакомый голос с французским акцентом в зале и отлетел от стен.
Катя испуганно посмотрела назад, она только хотела уйти за порог.
— Я неважно себя чувствую, мадам, — побледнев, сказала она, — хочу лечь спать пораньше, —  je m’excuse. (3)
Эльвира Андреевна отпустила её без возражений.
— Талантливо вы играете, — заметила хозяйка, глядя на Владимира. — Так бы сыграли в «Макбете».
— Как же вы решили венчаться, если женаты?
— И вы уже тоже повенчаны со смертью, — ответил то ли шутя, то ли нет Владимир. Его тон стал более знакомым.
Рассудок начинал возвращаться. Фортепиано больше не скалилось на него чёрно-белыми зубами, а стены не ходили ходуном, будто волны на море.
Владимир знал, что хозяйка всё поймёт сразу. Он рассчитывал попрощаться без объяснений, чтобы потом прийти вновь.
— Вы гадкий, — наигранно сказала Эльвира Андреевна. — Опять меня обманули. Зачем сразу не сказали?
— Не хотел расстраивать…
— Теперь мы будем расстраиваться вместе, — снова наигранно попыталась выдавить из себя Эльвира Андреевна печальные эмоции.
— Не будем, — кротко уверил Владимир. — Мы найдём увеселение. Тем более нам нужно репетировать Макбета.
Княгиня села на тахту, подвернув под себя кружево тяжёлого платья, занесла руки над фортепиано и начала играть “Лунную сонату”, точно стороны её души отзывались в этой музыке. Пыталась мелодией проникнуть в сумеречный туннель, где некогда шла. Желала вызвать трепет и хоть какую-нибудь жалость к своей доле в себе самой. Но ничего ровным счетом не происходило. Она поняла, что леди Макбет уже умерла.
1. Вильям Шекспир. Макбет (пер.Б.Пастернак). Оригинал:
Tomorrow, and tomorrow, and tomorrow,
Creeps in this patty pace from day to day,
To the last syllable of recorded time;
And all our yesterdays have lighted fools
The way to dusty death. Out, out brief candle!
William Shakespeare – Macbeth Act V Scene V
2. по франц. Катрина
3. по франц. Я прошу прощения

Глава VII. Пока я здесь, я жив
То ли это было помрачение рассудка, то ли переход за грань видимого, но после рассеяния странного тумана из кошмаров более очевидна стала вся прелесть этого мiра. Слепая зависимость от страстей, которая мешала быть свободным. Мнимая свобода в разгуле молодости и мнимая несвобода на службе. Владимир как будто проснулся ото сна. Теперь он в полной мере понимал, что человеческая воля заключалась в возможности принятия решений, в ответе за свои добрые и злые поступки.
Он больше не чувствовал желания помогать, как будто это выглядело бесполезным. Оказалось совсем немного времени, чтобы раздумывать, но всё же он решил наконец мысленно попрощаться с жизнью.
Лежа на постели посреди ночи с открытыми глазами и слушая мелодичную трель соловьев, которые, точно захлебываясь в своей струящейся песне, вспоминали жизнь. Мать он почти не видел: она была больна и постоянно лечилась на водах за границей, изредка приезжая. Отец также нес военную службу где-то далеко и не часто радовал (скорее, даже раздражал) своим посещением деревню, которая досталась в приданое от матери и часть которой впоследствии Владимир как наследство проиграл в карты. Сам же он вышел из низов и выслужился до дворянства. В няньках и дядьках находился бессменный Ильич — еще не старый мужчина, но уже порядком запыленный крепостной службой. Были гувернеры, которых Владимир не слушал. Один француз занимался только своими делами и долгое время давал своему ученику полную волю. Были и другие, более интересные учителя, которых маленькому Володе нравилось обдуривать. Потом — гимназическое братство, где он был не заводилой, но скорее вышибалой, лучшим другом души компании. Следом пронеслась и служба с гимназическими собратьями, поначалу веселая. А потом — дуэль по всем правилам, и он оказался отрезанным ломтем, птицей в свободном полете или брошенным им самим камнем с неба, которое, судя по всему, не приняло дар и вернуло на землю.
Лежащий подложил под затылок руки и поставил ногу в сапоге на спинку кровати. Он хотел выцепить из памяти образ матери, теперь они были равны. Она умерла за границей. Он был тоже мёртв, но почему-то они не могли встретиться. Даже закралась мысль, что Вавилонов сможет организовать встречу tête-à-tête, но Владимир отбросил её как глупую, потому что тот сам казался ему какой-то подневольной фигурой, частью системы, которая хотела запустить свои руки в управление людьми и страной. А Старстнову всего-то и надо было ещё хоть раз выиграть свою свободу обратно.
Недавно приходило письмо от Мразова: тот приглашал на званый вечер. Просил не выделяться, но быть готовым встретиться с персонами, от которых "будет зависеть будущее" Владимира. Тот ответил, что месяц ещё не кончился, чтобы уже продаваться, что, спасибо, дескать, за приглашение, но привык к другому обществу и менее важным персонам. В ответ получил полноценное письмо с единственной строкой: "Болван".
Владимир начал гнуть железную трубку у спинки постели. Она легко прогибалась вовнутрь под его ботинком, а он даже не чувствовал, чтобы как-то давил на неё. Скорее всего, сила в нём ещё оставалась. Он вырвал бы дверь с петель. Мог бы прыгнуть за окном прямо с третьего этажа и упасть на колени, а потом снова встать как ни в чём не бывало. Мог бы сломать стену изразцовой печи у себя в комнате одним ударом кулака. Но он почему-то не мог делать добро, не видел в этом смысла для себя.
Страстной подумал, что мог бы отыграться на картах, но у него было ощущение, что все игорные дома принадлежат Мразову. Как будто он контролировал саму игру. И не хотел играть, если не получил бы выигрыша. Только выигрыш вел Владимира, надежда на него всегда повышала цену следующей ставки. А теперь он, казался сам себе шариком, который крутился и на который смотрели в ожидании, когда рулетка остановится.
Деньги от Эльвиры Андреевны он тоже предпочёл не брать, хотя та их и предлагала…
***
Две недели назад Владимир посетил Эльвиру Андреевну на следующий день после того, как произошло обращение. Она не принимала никого, как сообщила прислуга; только кум мог войти в её покои.
Бледная, неубранная, в тёмно-синем почти траурном платье, она сидела перед трюмо с резным зеркалом и подпирала рукой подбородок, другой рукой расчёсывая русые волосы.
Тихо вошедший Владимир поначалу не узнал хозяйку со спины. Его сбил с толку более тёмный цвет волос и белая бледность кожи на открытых лопатках, которая резонировала с переливчатыми вышитыми золотом краями платья. По форме плеч, по знакомым круглым серьгам с бриллиантами в маленьких ушках, по родинке на правой лопатке можно было догадаться, что это по-прежнему была Эльвира Андреевна.
Когда Владимир подошёл сзади, их глаза встретились в зеркале. Княгиня не плакала, потому что не могла. Её накрашенные реницы особенно подчёркивали зелёно-серые немного мутные глаза. Также выделялись накрашенные красным губы.
— Вы сегодня хорошо выглядите. Прямо русалка. Тёмный вам к лицу, — заметил невозмутимо Владимир.
Эльвира Андреевна разглядывала собеседника в зеркале. Она перестала облокачиваться на руку, взяла свой хвост из волос и начала расчёсывать его, перекинув через плечо.
— Не подлизывайтесь, вы всё равно будете злодеем, — прозвучал тихий, уверенный ответ. — Теперь мы можем задать бал с нечистью, как в сказке.
Владимир ехидно заметил:
— Ну, у вас часто происходят балы с такой нечистью, чем уж этот будет отличаться?
В комнате было хорошее освещение за счёт нескольких горевших в канделябрах свечей. Владимир сам начал разглядывать себя в зеркале и как будто не узнавал. У него на квартире всегда горела одна свеча, под которой он обычно смотрел на себя обобщённо, не вдаваясь в детали.
— Странно, что я отражаюсь в зеркале, — задумчиво сказала Эльвира Андреевна, игнорируя шутку про общество.
— Нет в этом ничего странного, потому что вы не плод моего воображения, как и не я ваш сон. С чего вдруг не отражаться? Душа ваша на месте… Если бы люди без души не отражались, тут половина зеркал уже не нужна была, стекольщики потеряли бы работу.
— У меня краска с волос сошла, вчера уже не было… Теперь бессмысленно красить. Вы понимаете, что мы такими останемся до воскресения мертвых?
— До второго пришествия ещё дожить нужно, — саркастично заметил Владимир.
— Насмешник, ничего не боитесь. Когда-нибудь вам будет не до смеха, — Эльвира Андреевна резко стала серьёзной.
— Когда это вы верили евангельским историям? Вас Катерина научила?
— Очнитесь, нам больше ничего не остаётся ждать. Теперь я подвела Катерину, подвела близких, которые ещё не знают… подвела знакомых, которые мне доверяют, я всех подвела, — в словах Эльвиры послышалось отчаяние, казалось, вот-вот начнётся истерика, но Стратснов знал, что такого не может быть, и она притворяется, возможно, хочет жалости к себе или играет, чтобы манипулировать им.
— Вы знаете, что мёртвые не плачут? — спросил он. — Не жалеют, что умерли. Прекратите ломать комедию, или даже скорее трагедию.
— Притворщик, я не хочу быть мёртвой.
— Пока я здесь, я жив, — заявил Владимир, — и вы живы, пока ходите по земле.
— Я не переживу, если вы меня бросите, — отчаялась Эльвира Андреевна, глядя в глаза Владимиру через зеркало. В его взгляде она прочитала хладнокровие, он сам смотрел на нее точно испытывал.
— Да с чего мне вас бросать? — заявил Владимир.
— Вы очень горды и не хотите проигрывать. Вы готовы пожертвовать последней козырной картой... Боюсь, этой картой буду я.
Хозяйка уже перестала расчёсывать свои русые волосы. Они были не такие волнистые, потому что бигуди их больше не брали. Эльвира Андреевна развернулась к нему, встала, указала на кресла. Собеседники уселись друг напротив друга. Владимир нехотя, с большим пренебрежением изложил суть дела. Он сказал, что должен отдавать свою мзду каждый месяц, что эта дань тоже ложится на плечи Зарецкой, но не объяснял более конкретно.
Княгине как будто стало дурно, и она молчала, глядя на свечи.
— Неужели каждый месяц надо кого-то делать упырём?
— Не думаю. Я поговорю насчёт этого ещё, но мне кажется, достаточно будет денег… Заранее сообщаю вам, что отказываюсь брать их от вас. Я сам всё устрою.
— Злодей, ненавистник! Меня со света сжили, а теперь с земли хотите сжить. Как же можно быть таким гордым? — закатилась она.
— Вы, кажется, хотели репетировать «Макбета»? Так не откладывайте.
— Не отдам вам Катерину. Не для этого её воспитывала…
— Я и не прошу, — ответил нервно Владимир. — А вы меня злодеем называете, сами же первые и подумали о ней.
Через неделю Владимир пришёл вновь к Зарецкой и увидел даже несколько жизнерадостную картину: в сумерках она непринуждённо играла в бадминтон с двумя молодыми людьми. Удивило то, что воспитанная Эльвира Андреевна вела себя с ними несколько развязно, чего раньше себе не позволяла. Она как-то особенно нервно смеялась, когда отбивала воланчик, как-то непривычно резко кричала своим партнёрам, чтобы его не упустили, и в целом выглядело так, словно она хотела проконтролировать весь процесс, а не просто выиграть.
Слух Владимира резанула непривычная фраза, и он понял, что так молодые люди называют его куму.
— Лира, Лира Андреевна! Вы настоящая лира, песня, — признавался один молодой человек, который в порыве превознесения никак не мог отбить волан и потерял его, а потом всё искал в потёмках среди травы и кустов. Лакей с лампой светил ему.
— Следите внимательно за игрой, — предупреждала Эльвира Андреевна, — а то я вас накажу.
— Накажите лучше меня, — крикнул второй молодой человек, пользуясь случаем и подходя к Зарецкой, чтобы поцеловать руку. — Почту за честь, я уже пропустил волан трижды.
— Негодник! — смеясь, восклицала Эльвира Андреевна. — Я знаю, вы это намеренно! Значит, будет вам наказание: то, что отсюда уйдете!
Молодой человек сразу запротестовал, сказал, что хозяйка несправедлива к его доле, что он сделает всё, чего бы она ни попросила, хоть на голове будет стоять.
Наблюдая из-за кустов, Страстной начинал понимать, что Эльвира Андреевна просто пребывает не в себе. На прошлой встрече она была холодно-рассудительна, говорила о втором пришествии, а сейчас, всё позабыв на свете, увлеклась какими-то неизвестными юношами и как будто ничего не замечала вокруг.
Такой манерой мы точно долго не протянем. Если сейчас она кокетничает с малознакомыми людьми, то что же будет потом? — подумал Владимир, ему на ум пришла мысль: кума-то пьяна.
— А не хотите ли оказать честь мне? — раздался голос, и играющие увидели фигуру приближающегося высокого человека в тёмном.
Эльвира Андреевна тут же, словно мотылёк, подлетела к новоприбывшему. Её светлое платье, как облачко, плыло в сумерках. Щебеча, она начала весело всех представлять. Молодыми людьми оказались какие-то офицерики. Как она с ними познакомилась, хозяйка скромно умолчала..
— Прошу прощения, — сказал Владимир, — мне необходимо на несколько минут прервать вашу игру по срочному делу.
— Эльвира Андреевна! — заметил тот офицер, который хотел, чтобы его наказали, — этот господин вас смущает, я могу с ним поговорить?
— Нет-нет, всё хорошо, мы отойдем по делу, будьте покойны, — прошелестела платьями Зарецкая, удаляясь под руку со своим кумом.
Страстной увел даму под разочарованные возгласы и пожелания поскорее приходить обратно.
— Напыщенный петух, — буркнул Владимир, когда они удалились.
— Да, вы уж тоже не петушитесь, нашли время, — недовольно сделала замечание спутница, словно ее отвлекли от важного дела.
Они остановились под старым дубом, который хорошо скрывал их фигуры. В сумерках бледное лицо и голые плечи Эльвиры Андреевны как будто фосфорицировали в свете молодой луны. Кожа казалась голубой. Он всматривался в глаза. Они блестели под густо накрашенными, как у куклы, ресницами, улыбка не сходила с губ, и он догадался, в чём дело.
— Что вы делаете? Вы же компрометируете свое положение игрой с этими мальчишками? Поймите правильно: нельзя терять рассудок. Скажите, пожалуйста, вы пили кровь?
Словно обиженная девочка, Эльвира Андреевна начала возмущаться:
— Какое вам дело? Это допрос?! Разве вы мне гувернантка или я первоклассница, что мне нотации читать вздумали? Решили ходить за мной как нянька? Раньше так часто и не появлялись, что-то зачастили…
Она говорила, точно не понимала, что несёт, и кем была, забыла о своём положении княгини, стала русалкой, прельщающей ветреных молодых людей.
Страстной  слушал и понимал, что в его близкой знакомой играет в жилах та самая сила, которая не так давно сводила его с ума, да и сейчас не оставляла. И он немного вдумался, как можно осадить человека, который находится не в своём уме.
— Поймите правильно, что достаточно одного вашего неверного движения, чтобы погубить себя и меня заодно. За ваши выкрутасы отвечаю я. Как, впрочем, вы за мои тоже можете попасть в неприятности. Мы друг друга утянем в ад…
— Мне теперь монахиней, что ли, стать? Я никогда не имела много развлечений. А сейчас как будто получила второе дыхание. Неужели вы хотите это отнять? — Зарецкая надула губки, словно выпрашивая позволение у своей гувернантки погулять ещё часок.
— Вы становитесь шальной от крови, теряете рассудок. Вас просто могут убить как упыря. А потом возьмутся и за меня. Если общество решит, что мы небезопасные люди, то нам будет плохо. Я понял, в чём заключается хитрость: если пить много крови, то в какой-то момент ты перестаёшь соблюдать человеческую волю и уже возьмёшь не спрашивая.
Он обнял ее, словно боялся отпустить, как горлицу, которая готова была улететь на вольную волю. Владимир не знал, помнит ли она, как их души соприкоснулись в страшный час смерти, и не стремился узнать, но с того момента она стала ему гораздо роднее и ближе, чем раньше, как будто была больной родственницей, которую не следовало оставлять надолго одну, чтобы та чего не натворила.
— Вам не стоит больше пить, а по-другому как-нибудь развлекаться, например, заставлять людей делать то, чего вы хотите. Так толка будет больше. Я прошу отпустить тех молодых людей сейчас. Иначе ничего доброго из этого не выйдет.
— Разве вам не надо платить? — разочарованно спросила Эльвира Андреевна.
— А вы хотели стать спасительницей? Спасибо, увольте. Я смогу сам это организовать, — уверил Владимир, — вы сильно ошибетесь, если окажете мне такую услугу.
Эльвира Андреевна, нехотя и немного возмущаясь, всё же послушалась совета. Офицеры также откланялись ей, долго выспрашивая, когда будет следующая встреча. И тут Зарецкая проявила хитрость и сказала, чтобы они обязательно приходили, но не раньше чем принесут ей какую-нибудь особенную игру, в которую можно будет поиграть только вдвоём.
Владимир уверил Эльвиру Андреевну, что сам найдёт, чем расплатиться. На самом деле он не знал, чем будет платить за этот месяц, который уже проживает.
***
Он всё мял ногой перекладину кровати и думал: «Как же хочется выпить шампанского, или хотя бы вина!» Трубка отскочила, и матрас упал вниз, скрипя пружинами. В соседней комнате охнул Ильич, но не спросил, в чём дело. Страстной подумал: «Уже знает наверняка о моей тайне, но всё же продолжает служить и даже носить чай, как бы уверяя лично себя, что всё в порядке». Владимир знал: Ильич — порядочный сплетник в лавочке, но понимал: даже такая сплетня не по силам самому дядьке. Он не мог её распустить и поэтому ходил невесёлый, не получая удовольствия от самого главного своего развлечения.
Владимир спрашивал у Ильича, как тот поступил бы, если бы ему были должны деньги или ещё чего. Старый Ильич сказал, что один сапожник шил сапоги три недели. Каждую неделю он приходил и спрашивал: «Готовы ли сапоги?» А сапожник только отвечал: «Нет, батенька, не готовы».
И в итоге Ильич попросил показать работу. Увидел, что работа нехороша: ему дали какие-то несшитые обрезки вместо сапог. Дядька взял и бросил их в печку со злости и сказал, что больше не придёт, потому что хоть обещанного три года ждут, но всё же лучше оставаться ни с чем, чем вечно требовать с должника.
— Не жалко ли тебе, Ильич, добра? — спросил тогда Владимир.
— Да что жалеть-то, если он меня обворовал! Так уж лучше пусть всё пропадает. Всё равно, что он бы сшил, я бы не смог одеть, потому что плохой был сапожник
— Вот и я боюсь, что больше не смогу сносить сапог… — признался Владимир, имея в виду, что мертвые не ходят и поэтому не снашивают обувь.
На улице уже светлело. Не так давно Владимир узнал, что отец официально лишил его наследства, оставив маленькое содержание на жизнь. Страстной уехал от родителя, в последний раз простившись и поцеловав его руку в знак примирения. Его не любили и любить не собирались, а значит не было больше никакого смысла ссориться, доказывать и стоять на своем. Возвращения блудного сына не произошло, потому что тот не мог просить прощения и поэтому воскреснуть.
Соловей, будто, оставил свои ночные похождения. Летнее утро наполняла долгая мелодия, всё жило, трепетало… и не отзывалась в душе, как раньше. Владимир верил, что она находится у него, а не в аду, и хотел бы, чтобы душа снова легко пела.

Глава VIII. Пари
Встреча состоялась на Тверском бульваре. Среди молодых деревьев слышалось только шуршание листьев, соловьи больше не голосили. Работали фонтаны, дворянское общество прогуливалось ввечеру наступающей теплой июльской ночи. Владимир в темном костюме и Вавлонов в шляпе, такой же темный и таинственный, уселись в беседке из зелени.
Неприятный собеседник Страстного вытащил квадратную бутылку без этикетки и пару маленьких ажурных стаканов. Он разлил на лавке жидкость в оба стакана, не спрашивая, будет ли знакомец пить.
— Возьми, выпей, — и Вавилон Вавилонович протянул стакан Владимиру.
— Я не могу, — отгородился тот.
— Пей! Я разрешаю.
— Как разрешаешь?
— Разрешаю, и всё тут! Твоё отвращение беру на свой счёт. Я потом отплачу чертям за это удовольствие, а ты пей, не стесняйся. Без меня всё равно не получишь наслаждения.
Страстной залпом осушил стакан. Горячая жидкость сначала взбередила горло, а потом ушла внутрь и начала приятно греть всё тело. Нервы в голове напряглись, повысилось внимание, словно это было приятным будоражащим лекарством.
— Видишь вон того господина? — Мразов кивнул на едва видимую фигуру, стоящую в пяти метрах от них. Казалось, что незнакомец рассматривает мраморный бюст. — Это шпион, он из тайной полиции царя. За мной установлена слежка. Больше не приезжай на квартиру, по крайней мере, пока я не позову. Там тоже стоят полицейские. Иди, прогони его.
— А если это не шпион? — Владимир заколебался.
— Это значит, его дело. Проверь…
Пришлось встать и идти разглядывать незнакомца в темноте. Страстной по-разному заходил к нему: то слева, то справа, точно пытался сам посмотреть на бюсты, которые были расставлены по обеим сторонам вдоль дорожки. Возвращался к Вавилонову и даже язвительно шутил, и выдавал остроты, ощущая в себе живость. Потом снова принимался раздражать господина, не боясь получить пощечину. В итоге он, видимо, достал незнакомца, так что тот сам ушёл. На первый взгляд так выглядело.
Вавилонов снова разлил крепкий алкоголь по стаканам. Он подал стакан, обхватив его пальцами с длинными, начищенными ногтями, которые белели в сумерках на, скорее всего, смуглой руке, так как еще не представилось возможности разглядеть Мразова в дневном свете. У самого Страстного также несколько отросли ногти на пальцах, и как он ни старался их состричь, они вновь, как по волшебству, оказывались в своем прежнем состоянии.
После третьего стакана Вавилонов мрачно высказался:
— Месяц уже ушёл… Ты должен платить сразу, как он истечёт… на следующий день.
— Знаю, — буркнул Страстной, как провинившийся гимназист, — у меня нет ничего.
— Иди тогда и сделай какую-нибудь влиятельную дворянку упырихой, и сочтёмся.
— Не хочу, — разочарованно ответил собеседник, — неинтересно.
— А ты не прост. Гордость не позволяет подчиняться. Не знаю, как ты служил, но, впрочем, я догадывался… Ты не хочешь со мной общаться и ходить в обществе, которое предлагаю, не хочешь занять там положение нужного человека. Мне кажется, что ты бы неплохо вписался. А сейчас сам оказываешься в невыгодном положении. Не желаю тебя убивать, в этом нет резона, как, впрочем, и содержать за свой счет. Поэтому придется по-другому разговаривать и найти общие пути, пока еще по собственной воле… Я предлагаю пари, ты же любишь ставить?
Владимир заинтересовался, но возразил:
— Что я смогу поставить, если уже проиграл волю? В твоей воле меня со свету сжить. Да и что ты можешь предложить мертвецу?
— Я дам три года воли, так что можешь пить не кровь, а шампанское, ходить к женщинам, играть и ничего не платить в этот срок. Если проиграешь, то выйдет три года неволи. Если ты такой болван, то оставайся чурбаном, наблюдателем, который не в силах на что-либо повлиять, будешь болванчиком, а я буду дёргать за ниточки. Станешь говорить моими словами. Сроки будут соблюдены точь-в-точь, если, конечно, выживешь.
— Ты и так пытаешься за них дёргать.
— Пытаюсь, но если есть сопротивление, то не могу… У тебя сейчас есть возможность как в армии выслужиться и продвинуться по службе, пить, даже есть и больше... А так останешься солдатом, которого не жаль отправить в наступление, расходным материалом...
— Я — пленник, мне уже нечего терять… Помру, никто плакать не будет.
— Вот в этом вся проблема. Не понимаешь, что может быть хуже… — настаивал Вавилон Вавилонович. Он шептал по-змеиному, и в тоне слышались высокомерие и ругань.
Мразов бередил душу своей настойчивостью, вытягивал из собеседника какое-то обещание и никак не говорил, что хотел, юлил, не договаривая.
— Да, в чем же пари, на что ставка? — не выдержал Страстной.
— А ты не читал историю о праведном Иове? Ставка как всегда на человека...
Это была знакомая библейская история.
— Да что же ты себя Богом возомнил? — недоумевающе спросил Владимир.
— Мне кажется, ты себя считаешь праведником… — усмехнулся Мразов. — Есть один талантливый молодой человек. Может расположить к себе людей. Талант от него не уйдёт, но можно будет применить его уже для нашего дела. Мне отдают его в качестве платы за долг, а я готов дать шанс тебе, не пачкая своих рук. Он сообразителен и видит людей насквозь, хочет стать свободным, как бы сейчас сказали, «либеральным». Не будет отказываться от денег. Средства ему нужны как таковые, чтобы воплотить свою идею, как любой дворянин хочет стать независимым. У него хорошая семья, есть люди, которых можно уцепить вместе с ним заодно. Множество факторов играют роль, в данном случае этот человек нужен, он способен на дело… но не слушает инструкций, своеволен. Став упырём, можно сбить спесь, направить в нужное русло. Я даю три месяца, чтобы ты забрал его волю и обратил непослушника. Он должен полностью тебе доверять. Советую одновременно позаботится и об оплате: я дам отсрочку на это время, но ты заплатишь ненавистью за все три месяца без оплаты. Ненависть - это самое ценное она стоит ожидания трех месяцев. Потому что пари это пари, а работа это работа. Ее никто еще не отменял. Я организую встречу с нужными людьми. Подумай, как увязать эту сделку с общественным настроением. Мы все находимся в одной лодке и будем отвечать друг за друга, будем скованы одним грехом. Возможно, ты скомпрометируешь Виктора Воскресенина, так его зовут, чтобы он взял на себя смертный грех. Только так сможет стать упырём. Ты меня сам заставляешь идти более радикальными методами. Если он откажется или несвоевременно умрёт, то ты проиграешь.
— Пусть будет так, победителей не судят, — в голосе Владимира не находилось ни доли сомнения. — Я либо пан, либо пропал.
— Ты идиот, — честно признался Мразов. — Я не люблю с такими общаться. Кажется, понял, что гордость твоя тебя никак не покинет. Не хочешь признавать над собой силу… Очень сочувствую, зря ты это выдумываешь.
— Тебе это больше надо. Меня ещё никто не водил по аду.
— Не время. Там жарко и совсем нет воды, боюсь, ты там и останешься, если отведу…
Они сидели молча, будто не о чем больше было и говорить. Больше не пили, вслушиваясь в тишину летней бархатной ночи, прошитую дыханием ветра, где-то далеко слышался разговор гуляющих. Время замерло во тьме, и только надежда на новый день заставляла людей радоваться ночи. Но все же Владимир нарушил тишину.
— Что будет с Эльвирой Андреевной, если я не выиграю пари или не заплачу свою ежемесячную дань?
— Круговая-с порука, она должна будет слушаться меня… Обязательно знакомь меня со всеми упырями, которых ты обращаешь, чтобы, когда я их настигну, это не стало неожиданностью. Я твой начальник и могу сам им задавать тон. Сейчас должен ты, а отдавать можете вместе, но потом должна будет она…но уже совсем по-другому. Когда не ставишь условий, нельзя требовать уже потом конкретного исполнения. Ее жажда будет гораздо сильнее твоей - исполнение этой жажды и есть основная дань.
— А если ты умрёшь? — дерзко спросил Владимир.
Мразов таинственно замолчал, а потом не менее таинственно ответил:
— Лучше об этом не думать. Я же говорил, что тебе ещё не время бродить по аду. Я буду посылать оттуда инструкции, если меня не станет на этом свете... А впрочем, если Эльвира Андреевна будет послушной, то сама сможет стать начальницей... генеральшей, так сказать.
Мразов тонко рассмеялся. В темноте Владимир увидел его белые, точно жемчужные зубы, которые он не показывал до этого.
— Скажи ей, что она разведется с мужем, как только примет правила игры и начнет движение в сторону общих интересов, а не ради себя самой и своего блаженства. Скучно не будет, обещаю.
Страстной ранее рассказывал про Эльвиру Андреевну, когда Владимир приходил на за советом, чтобы решить, сгодится ее кандидатура или нет, поэтому Вавилон Вавилонович знал, о чем говорил.
— Я думаю, она и так сможет развестись без твоего участия, — заметил Владимир.
— Не скажи, церковь по двадцать лет разводит, тем более ей надо сохранить титул и положение княгини, я бы это быстрее устроил… Сам разведён.
Последнее замечание немного смягчило отношение Владимира к собеседнику, он стал чуть человечнее. Но всё же Страстной подумал, что Вавилонов скорее всего развелся, потому что жена не питала к тому никакого доверия, чем он сам её отпустил. Мразов казался неприятной, немного деспотической личностью, которая тащила за собой разрушение. Не было в ней ничего праведного и не должно было быть.
Когда встреча подходила к раннему рассвету, и небо покрылось оранжево-розовой, почти жёлтой дымкой на восходе, точно отходило от ледяного онемения ночи, два упыря скрепили сделку ещё одним стаканом старого бренди и разошлись.
Не ощущая никакого опьянения, а напротив, получая только бодрость и просветление в голове, Владимир пошел дальше бродить по бульвару и раздумывать о том, как завтра, а может быть, даже сегодня вечером поедет за молодым человеком. Вавилонов сообщил ему о том, что с Афанасием Михайловичем Пиргороем было сговорено еще месяц назад. Тот дал знать, что оповестит и предупредит - за Виктором приедет знакомый Вавилона Вавилоновича. Афанасий Михайлович должен был сказать, что Воскресенин переходит в ответственность Владимира Альбертовича Страстного, и тот может им распоряжаться как хочет. Вавилонов сообщал в письме, что Пиргорой может доверять пришельцу в полной мере и не скрывать положение черта.
Глядя на пожелтевшее на заре небо и пытаясь вспомнить, как пах когда-то летний воздух, Владимир невольно обратил внимание, что какой-то темный человек дважды обошел парк вместе с ним. Хотя Вавилонов предупредил: может быть организована слежка, но сказал, что пока еще не стоило опасаться шпионов из тайной полиции, следовало просто ускорить шаг, и они бы сами отстали, потому что Владимир еще не находился на крючке.
Вавилон Валонович назначил встречу с членами кружка, называвшими себя «меньшими братьями». Название было взято из Евангелия: «Кто из вас меньше всех, тот будет велик», хотя “братья” действовали совсем не евангельскими методами.
Сам Мразов о кружке высказывался нелестно, говорил, что они пользуются совершенно топорными средствами и не имеют конкретной идеи, кроме продвижения отмены крепостного строя. Он приказал Страстному быть на положении вхожего в кружок доверительного лица, но не участника, потому что по чёртовым правилам тот не имел права быть ни заказчиком, ни исполнителем, а мог состоять помощником или советчиком. Что именно советовать и в чём помогать, Владимир должен был догадаться сам. Виктора Воскресенина следовало ввести в этот круг. Он был всё ещё человек, и поэтому мог участвовать в деле людей.
Владимир ускорился. Краем глаза заметил, что мужчина в темном котелке и с тросточкой его не преследует, а стоит и провожает взглядом. Страстной не знал, ошибся ли он и это был не шпион вовсе, но то, что тайная полиция уже знала о намерениях Вавилонова, оказывалось неприятным, хотя и выглядело не таким уж страшным, как если бы об этом Владимиру сообщили сразу. Уже ничто не казалось страшным, он ощущал, что нечего терять и готов был поставить все, чтобы отыграться. Сразу появилось второе дыхание, надежда. Тем более условия не казались невыполнимыми, ведь он уже сделал упырем Эльвиру Андреевну.
В глубине души Страстной понимал, что Мразов его вокруг пальца обведёт. Аккуратное отношение последнего к набору рекрутов в легион говорило о бережном отношении к самому себе. Вавилонов не стремился делать упырями всех подряд, он брал качеством, а не количеством, и не скрывал этого. Владимир, хотя и воодушевившись пари, уже готов был ринуться в бой, продумывая варианты убеждения, всё же немного тормозил себя, мысленно выискивал, где Мразов слукавил. Страстной не хотел думать о том, что он станет марионеткой в руках кукольника. Он просто не допускал эту мысль, ад для него казался милее.

Глава V. Зло есть добро
— Ты убьешь, — нарушил молчание Владимир, когда они уже стояли возле ворот во двор ресторана «Оливье», куда у Страстного была записка от Б. Тот сказал, чтобы они обязательно съездили и непременно после собрания, потому что таков был уговор. Это являлось авансом членства для Виктора, предварительный показ благ, которые того ожидают, как только он станет работать на общество. Необходимо было привыкать уже сейчас к обеспеченной жизни интеллигента, а точнее, уже сейчас обретать свободу, которую всегда будут гарантировать деньги.
Воскресенин молчал, отпираться не находил смысла. Он всегда стоял за справедливость, и поэтому пытался найти хоть какой-то ее оттенок в убийстве. Убийство честного, как и убийство нечестного, было неблагородно, потому что оно все равно оказывалось убийством, как ни крути.
— Бедный студент, доведенный до крайности… вот что напишут в новостях, — раскрывал Владимир свою идею.
— Но я не студент…
— Какая разница! — надавил Страстной и оборвал всю мысль собеседника, будто тот должен был слушать и повиноваться. — Достаточно того, что ты выглядишь как студент.
— Но я не умею стрелять…
— Не требуется… Колоть тоже не надо, пустое…
Владимир точно решал, как будет валить большого быка, чтобы тот его не забодал.
— Ты же играл на сцене? — спросил внезапно Страстной.
Виктор словно не понял вопроса и остолбенел ещё больше.
— Играл?! — закипел Владимир, и его передёрнуло, и остановило на месте.
— Играл-с, но мне комедии лучше удавались. Виктору пришлось подождать, пока собеседник отойдет. Тот немного провел головой и плечами, как будто те затекли, и стал спокойнее и хладнокровнее в один миг.
Ресторан оказался закрыт, но ранних посетителей впустили как по волшебству. Им предоставили укромное место в закрытой зале, без панорамы на улицу. Виктор оказался прямо под пальмой, которая росла из кадушки, и, смущаясь богатой обстановки, конфузился, чувствовал себя очень маленьким по сравнению с Владимиром, не понимая, что от него точно хотят. Казалось бы, в том и состояла свобода, чтобы посещать лучшие рестораны Москвы, но внутреннее стеснение совсем не позволяло ему высвободиться. Он совестился, что, возможно, его принимают не совсем за того, кого следует, да и ощущал неловкость, завтракая в таком шикарном месте. Меньше всего он находил в себе усталость после бессонной ночи.
Большие окна, высокие потолки, невероятных размеров люстра из полупрозрачных, точно алмазов, стекляшек потрясали воображение. Виктору были поданы заранее приготовленные кушанья. Завтрак состоял из меню ужина, и блюда приносили попеременно. Вначале преподнесли суп-пюре, к нему шла какая-то закуска, потом жареная телятина и снова гарнир.
Владимир налил в бокал красного вина и подал Виктору. Тот отказался, но Страстной настойчиво сказал: "Пей!"
— Спасибо, как-то не хочется, тем более утро, — мямлил Воскресенин, а ему снова в лоб бросали: «Пей!»
И, несмотря на то, что даже ничего не хотелось есть, Виктор выпил, и вино действительно как будто даже освежило силы и раскрепостило.
— Представь, что это постановка. Просто будешь играть, — продолжил Владимир, откинувшись вольготно на спинку кресла. Перед ним тоже находились кушанья, но тот совсем ничего не трогал и даже не пил вина. — Ты не сможешь стать упырем, если не убьешь.
— А обязательно становиться упырем? — недоуменно спросил Виктор, вдавливая голову в плечи и ежась от этой мысли.
— Если ты не станешь им, то убьют тебя. Или ты не понял, где оказался? Но не сильно рассчитывай, чтобы стать, надо сначала заслужить…
— Я не понимаю… разве можно натурально стать упырём? О чём речь?
— Конечно, можно, — резонно ответил Владимир, — а чего боишься? Ты разве не видел общество… там все упыри.
— Ну, это, как сказать, не натурально упыри, а так-с — метафора… Разве упыри могут ходить по земле? Они не прячутся от солнца? — недоумевал Виктор.
— Ты думаешь, упыри — это чудовища? Это на самом деле люди. Кто-то ещё жив, а кто-то натурально мёртв. Это единственный путь получить членство… Я смотрю, ты в Бога веришь?
Но ответа от Виктора не последовало.
— Я натурально упырь и, как видишь, солнца не боюсь, потому что Бога-то нет…
Виктор побледнел и задумался. Отвернулся на пальму и с минуту молчал, рассматривая её коричневый волокнистый ствол, похожий на шелуху от лука, потом обернулся с неподдельным то ли ужасом, то ли огорчением во взгляде:
— Но если ты ходишь по земле… то как же Его не может быть?
"Какой странный вывод, — подумал собеседник, который пытался настроить своего подопечного на нужную ему ноту, — как вообще он к этому пришёл? Если упыри ходят по свету, то при чём здесь вообще Бог? Неужели он думает, что это Бог разрешает ходить?"
Но Владимир не стал вдаваться в детали и расспрашивать Виктора, решив, что тот немного опьянел и несёт чушь.
— Душа есть, и дьявол есть, а Бога — нет. Где был Христос, когда меня убивали? Если бы он был таким добрым и всемогущим, то, я думаю, не существовало бы столько зла в мире. Или ты думаешь: Христос терпел, и нам велел? — ядовито спросил Владимир. — Я знал одного человека, который за карточный долг сдал в публичный дом свою четырнадцатилетнюю дочь. И его совсем не остановило то, что она там и осталась, потому что ему надо было на что-то играть.
Воскресенин не мог поверить в эти речи. Он узнал в жизни столько хорошего, чего не мог достичь человек своими силами, что обстоятельства всегда были против. Например, то, что он выучился без отца и денег, уже было чудом. И высказал эту мысль собеседнику. К тому же, разве дьявол не хотел погубить людей, а значит, и самого Владимира должны были давно сжить со свету?
— Ну так черти-то и помогают.
— Мне кажется, что чёрт не хочет помогать мне, он просто как бы даёт в долг какие-то вещи, чтобы потом содрать втридорога. Эта фигура не будет прощать огрехи.
— Так что же ты тогда споришь с судьбой? Куда лезешь и зачем?
— Мне кажется, я сам её выбираю и поэтому могу выбрать что-то лучшее.
— Хочешь обмануть самого дьявола? — ехидно произнёс Владимир и тут же задумался, сам понимая, что тоже хотел бы. Но чтобы обмануть, кажется, нужно было предать себя, потому что единственной гарантией безопасности оказались честность и повиновение чертям, а значит, он должен был сам верить в то, что помогает им.
Виктор не отвечал, не понимая собственных мыслей. Тогда Владимир продолжил давить:
— Придётся убить, но когда он станет упырём, то всё как будто позабудут об этом... Наказание не последует. Кто же будет спрашивать с чёрта? Останется только инцидент — ты, бедный дворянин, доведённый текущим временем до крайности, решающий восстановить справедливость народную… Разве тебе не хочется помочь созданию нового государства, запустить цепь?

— Но разве убийство — это благородно? Разве это правда? — не выдержал Виктор, он уже не хотел есть. Рыба в сливочном соусе остыла перед молодым человеком, который лишь пил вино.
— Кому нужна эта правда? Нужен только инцидент, то, что хочет видеть общество... Правда никому не нужна, как и Бог.
— А как же благородство?
— Где собрался искать благородство? Ты уже испачкан. Забудь про него… Пойдём лучше сыграем в карты или в бильярд?
— Не играю, — отрезал Виктор.
— Это пока не играешь, — заметил Владимир и усмехнулся. — Ты ведь говорил, что и не пьешь…
Воскресенин чувствовал, как испытывают его силу воли, приверженность идеалам, и понимал, что уже поздно выходить из игры: он попался, как мышка в клетку. Теперь откармливали на убой. Точнее, опаивали. Совали деньги в карманы, чтобы он только плясал на публику. Владимир говорил жёстко, откровенно, не церемонясь, давил наглостью и как будто резал правду. И Виктор верил его убедительности.
Страстной говорил, что они хотят сделать смуту. Потом придет рыцарь Айвенго, король Ричард, другие рыцари, которые спасут всех от бед, одолеют зло, вызволят несчастный народ, который несчастен, потому что этого сам когда-то захотел, а теперь не хочет. Это всё вечная игра в умах людей, ничего не стоящая как любая выдумка.
— Они все рыцари в этом обществе, просто сейчас на них нет лат и мечей. Ты не видел клинков и шпаг, а тем не менее они уже вытащены из ножен. Теперь осталось занести и ударить. Турнир начался. Мы все рыцари, — уже декламировал Владимир, как играл на сцене.
А люди будут наблюдать за ним. Игра будет идти всегда своей чередой, и любой человек на земле либо смотрит на неё, либо принимает участие. Находится либо на стороне добра, либо на стороне зла, которые периодически меняются местами.
«Зло есть добро, добро есть зло...» — что-то стихотворно, нараспев, процитировал Владимир.
Виктор почувствовал, как поставлен его вкравчивый бархатный голос, потому что собеседник невероятно выразительно произнес какую-то до боли знакомую цитату. Он не повышал тона, но в то же время был громок, отчего не становилось неловко не слышит ли их кто.
— Ну разве они не хотят добиться справедливости? — спросил в задумчивости Виктор.
— Они её добьются. Во всяком случае, то, что добьются, и будет справедливостью. Разве перестанут убивать из зависти или из гордости? Или, может быть, прекратятся дуэли? Люди всегда будут устанавливать свою справедливость.
Опять Владимир начал говорить о том, что церковь, или или ещё какое-другое общество, которое придёт на место неё, всё, верно, установит свою справедливость, что не стоит переживать за народ и за отдельного человека, потому как, сказал Виктор, каждый всё равно будет искать своего счастья. И в целом, если новое устройство окажется плохим, то и у того общества ничего не выйдет, если оно будет изначально не нести в своей идее никакого народного счастья. Не следовало драматизировать ситуацию.
— Мы переезжаем на другую квартиру, раз тебе не нравится жить с тараканами.
Воскресенин поперхнулся вином.
— Хочешь сегодня, хочешь завтра. Я распоряжусь.
Этой неожиданной новостью Владимир смутил подопечного.
— Тем более, я хочу выполнить своё обещание по поводу театра. У меня есть ещё одна роль, надеюсь, ты достойно её сыграешь. Я передам тебе текст сегодня же. Нужно поторопиться.
Но Виктор начал клевать носом. Страстной увидел и понял: он совсем позабыл, что, в отличие от него, Виктор был человеком и хотел спать. Они ушли из ресторана, практически не притронувшись к еде.
Виктора уже укладывал спать Ильич, когда они приехали. Он заботился о нем как старая нянька. Владимир ушёл гулять, раздумывая над планом, как можно было создать инцидент.
Ему дали срок полтора месяца, потому что нужный человек приезжал из-за границы не раньше как через три недели. К тому же надо было договориться о месте убийства, поскольку требовалось направить А. - так звали господина, которому уготовано было стать жертвой, к нужному месту. Владимир сам предложил идею для места и времени, поскольку так ему гораздо удобнее оказывалось управлять ситуацией. Ведущий общества обещался помочь.
Получалось, что должен был убить А., тем самым выплатив долг ненавистью, а потом можно было и приступить к обращению и самого молодого человека. Времени осталось достаточно.
Каждый раз, думая о победе в пари, у Владимира захватывало дух. Он давно не чувствовал такого азарта и хотел всем сердцем, чтобы это свершилось не в ближайшем будущем, а прямо сегодня или, на крайний срок, завтра. До того чесались руки ощутить себя победителем.
«Хорошо бы не ставить пари выше долга, потому что, проиграв пари, я становлюсь чурбаном, а не заплатив мзду — покину этот свет», — думал Статной, стараясь пересилить себя не загораться, но входил в раж от мысли, что это дело точно похоже на карточную игру, где он берёт карту из банка. Он прекрасно понимал, что обложен данью бессрочно, и отсрочка Мразова равносильна подарку, поскольку никто не будет давать ещё двух месяцев, когда он не отдаст своего вечного долга упырю в назначенный срок. Его просто сметут с лица земли, как смели уже многих других.
Расхаживая по Тверскому бульвару и опуская еще ниже бежевого несколько розового цвета цилиндр на глаза, Страстной рассуждал сам про себя о смысле сказанного в пёстром обществе. Там была разноголосица, которой наверняка также кто-то управлял со стороны. Общество хоть и имело представление о том, что им нужно, но не обладало связной концепцией. Требовался достойный лидер, который заставит своей убедительностью,  продуманностью и наглядностью всех придерживаться одной единственной идеи.
Страстной думал о лукавстве господина, который рассуждал про «новую церковь» и про жертву. Ведь никто совсем не сказал, что жертва эта должна являться добровольной, то есть в руки ненавидящих его злодеев человек должен как бы отдаться самостоятельно, смириться, пострадать за свою идею, пожертвовать волей. Это было главным условием, а они хотели захватить и убить насильно — вот что называл «топорными методами» Мразов. Безыскусный прямой прием распоряжения чужой жизнью через насилие. А значит, идея с очередной Вавилонской башней не продвинется далеко.
«Но всё же сделаю то, что от меня хотят, — рассуждал Владимир. — Хотя мне не нравится такая беспорядочность… Виктор должен увязнуть в этой каше… Я не могу проиграть».
Далее мысли Страстного перенеслись на способ убийства:
«Стрелять он не умеет, — думал тот. — Шпагой или ножом проткнуть тоже не решится, потому что дворянин, а не разбойник, — это было понятно с самого начала. Применить снотворное, а потом скинуть в речку? Да кто ж тащить будет тело до этой реки — очень быстро надо действовать. И никакого общественного резонанса при этом не будет…».
Владимир не мог найти способа, как устранить человека, кроме тех, какие уже знал и которые не вызывали в обществе отклика. Потом он подумал, как можно не убить, а причинить вред. В юности при игре в крепость во время Масленицы, его забросали снежками так, что принесли еле живого. А потом еще месяц лечили от увечий в гимназическом госпитале.
“Но просто кинуть камнем, чтобы попасть в висок и убить — это надо постараться, а времени, чтобы закидывать камнями монотонно, совсем не будет. Скорее всего, человек не умрет… мало шансов”.
И тут Владимир вспомнил о другом, особенном способе, который увеличил в разы шанс убийства и, несомненно, создавал общественный резонанс как нечто еще невиданное в обществе, поскольку само орудие убийства достать было не так уж и легко. Это оружие не раз обсуждалось в офицерских кругах как малоприменимое на войне. А то, что использование его в деле идет вразрез с историей о бедном дворянине, показалось Владимиру еще интереснее, потому он любил иронию судьбы и был уверен, что после убийства черти сделают свое дело, и картина будет выглядеть вполне логичной и завершенной.
Владимир отправил анонимную записку Мразову, поскольку тот разрешил себе писать и отдавать лакею. Та содержала просьбу достать гранат как единственный способ вызвать резонанс. В этот же день Владимир получил и ответ:
«А ты недурен… Надеюсь, дело будет успешным. Просьбу удовлетворю».

Глава VI. Неизбежность
Проснувшись на прежнем своем месте в доме Владимира, но уже не на полу, а на диване, который, как выяснилось, принесли с утра еще до прихода хозяина, Виктор с удивлением обнаружил, что уже вечереет.
— Мертвецким сном спали, барин, вот уж двенадцатый час прошел с того как пришли, — заметил призванный Виктором Ильич. — Владимир Альбертович не велел тревожить.
— Да сколько сейчас времени, Ильич? — спросил молодой человек, умываясь водой, принесённой в тазу дядькой. Он чувствовал невероятные силы после крепкого сна, хотя и оказывалось досадно проспать столько времени.
— Восьмой час вечера, обедать подать?
— Конечно! — Виктор был как невероятно воодушевлён, так и невероятно голоден. Он с удовольствием уминал холодную курицу и кулебяку, которые ждали его столько времени на леднике. Даже не дал Ильичу сходить к кухарке, чтобы разогреть еду. Но от вина Воскресенин отказался, хотя Ильич сказал, что Владимир Альбертович ему сам лично пожаловал.
«Да, он меня, верно, споить собирается, только не пойму зачем… Впрочем, это его дело, а моё — отказаться, мне ещё с утра хватило…» — думал Виктор с опаской. Мысленно он перенёсся к раннему разговору.
Виктора смутила откровенность Владимира, такая небрежность в этом вопросе. Но в то же время он ему стал доверять, потому что если бы Страстной хотел тайно сделать его упырём и обмануть тем самым, то, конечно, не говорил бы так открыто.
Обыденность в отношении к смерти немного успокаивала, притупляла взор, потому что казалось, всё шло своим чередом и по-другому не могло идти
Владимир говорил ровно так, как будто это являлось неизбежной частью жизни: когда-то человеку приходится становиться другим и умирать.
Единственное Виктор не понял, каким образом его хотят умертвить, но ему стал неинтересен этот момент, потому что Воскресенин уже ощутил, как отношение к смерти Владимира повлияло на его восприятие. И смерть ему показалась подобной сну, то есть он как-нибудь умрёт для этого мира. Скорее всего, это произойдёт как в сказке или в былине, одним словом: «сгинул». Его съедят, как коня Ивана-царевича, или опоят горьким зельем так, что он уже не встанет.
Ильич, войдя в свою прежнюю роль дотошного прислужника, ворчливого дядьки, тяжело вздыхая и потрясая длинными бакенбардами, стал быстро высказывать Виктору, что, мол, барин съезхать вздумал, да вот прям принеси и выложи, прямо с сегодняшнего дня.
— Да вот я ей говорю, что, дескать, когда же, если Виктор Романович спит ещё? А он только выругался и согласился на завтра. Одолжение сделал! Вот уж и квартиру подыскал, да уж в хорошем районе. С меблировкой, так чтобы, говорит, дорогому Виктору Романовичу удобно было жить без тараканов и почивать на нормальной кровати. И денег-то дал, денег, — последнее лакей сказал с каким-то скрипом, точно хотел заплакать, и неясно было, радовался он или грустил. Виктору совсем не хотелось слушать про денежные отношения хозяина, не было настроения ввязываться в бухгалтерию, которой занимался Ильич. А тот словно подзуживал его к разговору, искал только удобный момент, когда спросить, чтобы рассказать. Но сплетни не были интересны гостю, он совсем не развивал эту тему. Молодой человек пил горячий чай, который тоже принёс Ильич от хозяйской кухарки, с которой они были большими друзьями, и который уже успел выболтаться лакей.
-А что… где твой барин-то? - спросил Виктор, наслаждаясь тишиной и умиротворением. - Не у себя ли чем занят?
— Да какой там! — особенно разгорячился Ильич, для какого наконец-то отпустили рычаг. — Наверное, ушёл в картишки-то играть-с. Теперича не скоро воротится, видать, под утро. Дважды вас приходил навещать, так и не дождался, сказали-с, чтоб вы никуда не уходили, воротиться в полночь обещались. И костюм вам просили исправить. Жаль, что уж вечер, портной не примет. Завтра тогда.
Виктор ловил себя на мысли, как успокаивало его слово "завтра". Оно всегда обещало лучше, чем сегодня, но всего лишь оттягивало неизбежность. И он думал, что не воспринимает, как быстро за последние дни начало течь время, как резко начала меняться обстановка вокруг него. Сегодня он был еще в одном месте, а завтра уже в совсем другом. Но при этом "сегодня" не надо было принимать, потому что оно уже совершилось и не надо было ни с чем примиряться, а "завтра" требовалось еще подождать. Время терпело и готово было побыть на месте.
***
Во втором часу ночи пришёл Владимир. Он очень тихо открыл дверь в комнату Виктора и какое-то время наблюдал, как тот при свете свечи читает какую-то миниатюрную книгу, подпирая лоб кулаком. Воскресенин сидел на хорошем крепком доставленном с утра стуле, слюнявил палец, прежде чем перелистнуть страницу. Взгляд молодого человека оказался целиком поглощён книгой. Его внимательные, чуткие глаза бегали по строчкам и выражал беззаботность, погружённость в художественный мир. Страстной подумал: стоит ли спрашивать, что недавний гимназист читает, чем увлекается, имеет ли смысл вообще его суждения? Ведь задача была только одна: расположить к себе подопечного и переменить мнение с какого-то ни было, сделать свою точку зрения его точкой. Навязать новое отношение к действительности, с которым легче будет покинуть мир и расстаться с жизнью и волей без сожаления.
И он решил спросить, потому что так проще понять, чем увлекается Виктор, чтобы быстрее притянуть к себе.
— Вечер добрый, точнее ночь, — разбудил комнату своим присутствием Страстной, застряв в косяке двери, который иногда казался мал для него. Виктор встрепенулся от неожиданности, голова его соскользнула с кулака на книгу. Он как бы хотел клюнуть её носом, но удержался.
Не получив приглашения, Владимир вальяжно подошёл к подопечному и положил свою тяжёлую руку ему на плечо точно ударил.
— Что читаешь?
— Пушкина, «Евгений Онегин»… — нерешительно ответил Виктор, думая, что, наверное, сейчас Владимир попросит высказаться по поводу прочитанного, ведь только за этим обычно и спрашивали, но тот не задал никакого вопроса, даже не хмыкнул.
— Как скучно, — заметил Страстной то ли с досадой на читаемое, то ли с разочарованием от жизни.
— Да уж, где там! — Виктору не слишком понравилось высказанное мнение, но он не решился продолжать.
На открытую книгу были брошены листы, которые до этого Статной держал в руке.
— Вот твоя роль, — хозяин уселся на диване, положил могучую руку на его спинку, точно хотел обнять. Виктор вновь оборотился на стол, где лежала бумага и начал читать. Текст являл собою рукопись, написанную хорошим разборчивым почерком.
— Отметь себе фразы Банко. Ты будешь играть его.
Пьеса «Макбет» была известна Воскресенину, потому что она не так давно шла на сцене, и о ней говорили несколько лет назад. Но слух прошёл в гимназии, как февральский ветер: взволновал душу, порывисто встрепенул её, обдав страхом перед бурей, а через неделю от него уже и не осталось и следа.
— А вы? То есть ты будешь играть? — нерешительно задал вопрос Виктор.
Владимир кивнул.
— ...царя, — небрежно бросил он, — Макбета в смысле, а то ты ещё подумаешь, что другого…
Но Виктор ничего не подумал.
На первой странице обозначалось название, действующие лица, но при этом не было автора, кроме Шекспира, а ведь тот не писал по-русски.
— Это Катенин, что ли? — спросил Виктор. Он всегда интересовался авторами переводов.
— Почти, домашняя постановка, немного переписали.
Тут же Виктор начал задавать вопросы о том, чья работа, будет ли автор перевода на репетиции, можно ли с ним поговорить, но немногословный Владимир оборвал его, сказав, что он не интересовался этим, и что Виктор сможет узнать всё у хозяйки имения, где будет происходить театр. Он сказал так, потому что точно не знал, что можно рассказывать про пьесу или нет. Эльвира Андреевна и её знакомые, для которых она ставила пьесу, слыли либеральными взглядами, и перевод Катенина их не устраивал. Там из Макбета сделали романтического героя, бунтаря, который был справедливо наказан судьбой и смещён во благо законного добродетельного правителя — Малькольма. Весь политический смысл смывался, а также личность самого Макбета утрачивала цинизм, что не нравилось лично Эльвире Андреевне, потому что она хотела увидеть, как обычно насмешливый и своевольный Владимир Страстной мучается совестью хотя бы на сцене. Она желала позабавиться этим.
Данный перевод существовал только в десятке экземпляров. Он был написан на основании Катенинского перевода знакомым Зарецкой — Киселёвым, который и сам играл в пьесе. Имя его не светилось на титульном листе для соблюдения инкогнито. Да и немногие актёры посвящены были в секрет об авторстве. В тексте пьесы оставили отчасти и английские фразы, которые сохраняли шарм Шекспира. Русская транскрипция шла в квадратных скобках строкой следующей за строкой на английском. Для порядка весь перевод английских фраз давался в конце сносками.
— Я не хочу читать по латыни! — возмутился Виктор.
— Не латынь, это не бойся. Тебе говорят, что это английский, надо только выучить то, что написано в транскрипции. — успокаивал Владимир, понимая, что Виктор перепутал языки. — Тебе надо выспаться и подучить фразы. Завтра, а точнее, сегодня будет репетиция. Мы поедем к Эльвире Андреевне…
***
За ролью Банко в пьесе стоял неприятный разговор. Ведь Владимир сегодня уже посещал Зарецкую. Она ждала его, но тактично, а точнее, скорее ядовито высказала ему, что он единственный, кто не ходит на репетиции, что найдет нового Макбета, а этот пусть пропадет. Но Владимир холодно и сухо отреагировал на угрозы. Он так же сухо спросил у нее о возможности участвовать в пьесе его подопечному.
— Я смотрю, ваша наглость не имеет границ… — заметила, возмущаясь, Эльвира Андреевна.
— Имеет только препятствия, — ответил ей Владимир, — и я их преодолею по-своему, найду решение без вас.
Сарказм и возмущение княгини сменилось на отчаяние.
Эльвира Андреевна начала как не своя спрашивать, что все-таки Владимир задумал, что за его подопечный, кто он такой.
— Поверьте мне… я интересуюсь не для себя. На вечере будут высокие особы, а они не хотели бы раскрывать посещение пьесы. Это же лишь наша постановка для услаждения взора и души, вы же знаете, что я не иду наперекор власти. Надо же понимать, кто будет играть? Да и кого вы просите? Роль Банко занята Виктором Шмелем, мне предстоит неприятное с ним объяснение. Может, что попроще дать?
— Нужен только Банко…
Владимир не объяснил, почему выбрал именно эту роль. Она позволяла ему напрямую общаться с Виктором и заполучить его доверие. К тому же Владимиру нравилась ирония, что ему уготовано прервать жизнь Воскресенина, как Макбету, который был недоступен в своём желании уничтожить род Банко и не мог избежать участи его прикончить. Он хотел его убить как на сцене, так и в жизни, потому что это добавляло интереса игре.
Владимир вновь применил свою манипуляцию, говоря, что уйдёт, раз она не желает его видеть.
— Ах, вы злодей, кукловод, вЕртите мной как хотите! — она сама начала давить на жалость, прекрасно понимая, что жалости у Владимира не осталось, как у неё самой.
— Пустые разговоры, чего зря терять время? Вы мне поможете?
Эльвира Андреевна посмотрела ему в глаза и, не находя там ни грамма любви, ни ненависти, сказала:
— Я не в силах вам отказать…
Страстной видел, как она всё сильнее привязывается, тянется за него, как за последнюю нить, и понимал, и не принимал этого чувства. Игра, похожая на влюблённость. Он не делал первый шаг, хотя Эльвира Андреевна уже пыталась зацепить своим кокетством, начала вести себя жеманно в отношении его, давать возможность более, чем поцеловать её руку, но кум никак не реагировал. Чем больше она старалась привлечь внимание, тем менее он её замечал.
— И ещё одну просьбу выполните, — почти как приказ сказал Владимир и, не дожидаясь вопроса, продолжил:
— Надо пригласить одного господина. Попробуйте устроить…
Владимир как бы нехотя изложил, что это за господин и как его можно найти.
— Думаю, что он не будет против посетить пьесу. Просто предложите ему через знакомых…
Он был уверен, что господин А. по иронии судьбы согласится.
— Что вы задумали? — со страхом спросила Эльвира Андреевна. — Такое ощущение, что вы тащите меня во мрак.
— Дорогая княгиня, чего бояться, когда самое страшное произошло? Вы умерли. С вами ничего не будет. Кто спрашивает с упырей?
— Но я имею вполне человеческое положение в обществе и хотела бы его сохранить. Что же вы сразу из меня упыря делаете? Вы жестокий человек!
— Упырь… — поправил Владимир, точно сорвал яблоко с чужого дерева, бесцеремонно и нагло. Ядовитая усмешка появилась на его лице.
— Негодник, я сделаю для вас всё, что скажете, но прошу взамен немногое, — страх ушёл из тона Зарецкой, там тоже появилось ехидство.
Эльвира Андреевна молчала, томно глядя в глаза собеседнику. Она стала чаще обмахиваться веером, хотя было совсем не жарко. Княгиня положила свою руку на его плечо, точно опираясь. Они сидели в креслах друг напротив друга.
— Не хочу угадывать, — холодно и даже немного грубо заметил Владимир. Он уже собрался уходить, получив обещание, дело оставалось за малым — взять еще один экземпляр пьесы для Виктора.
Зарецкая игриво стукнула сложенным веером по носу Владимира.
— Поцелуйте меня…
Владимир из вежливости поцеловал безымянный палец, лежавший у него на плече, внимательно посмотрел на ухмыляющееся лицо Эльвиры Андреевны, заглянул в ее хитрые глаза.
— Дурачок, я не это имела в виду.
— Эльвира Андреевна, всё обман. Я вам никогда не был интересен. Проявите достоинство и оставьте этот вздор. У нас разное положение. О вас никто не должен подумать плохо…
Владимир не говорил, подумав о том, что навряд ли она будет ему нужна, если положение Зарецкой в обществе пошатнется. Ему нужно было ее влияние, под стать его делу, и иначе получалось не слишком удачно.
Зарецкая убрала руку с плеча собеседника, отвернулась, показывая бледные голые плечи над кружевом светлого платья. Она так и не могла надеть тёмный цвет, как и Владимир, и по-прежнему выбирала светлые тона одеяния, а не мрачные.
Спина её не вздрагивала, как если бы она плакала, а как у мраморной статуи была неподвижна. Лишь родинка на лопатке выдала человека. Эльвира Андреевна только задумчиво смотрела на свою руку, которую поцеловал Владимир. Потом она дала ему ещё один экземпляр «Макбета», хранящийся под замком, и они расстались очень холодно. Страстной объяснил этот жест как покорность его воле. Умом он понимал, что Зарецкая пыталась сглаживать отсутствие любви в себе привязанностью. Тем более он сам её просил больше «не забавляться» с молодыми людьми, а значит, единственно кого она могла полюбить и получить от кого взаимное внимание, должен был стать он.
Владимир уважал Эльвиру Андреевну всегда. Был даже момент, когда чувствовал влюбленность. Как мог очароваться молодой человек прелестной, влиятельной молодой особой. Но неравенство их положения, тем более тот факт, что они были крестными у одного ребенка, не допускал никакого сближения. Хотя скорее это самое неравенство и позволило без труда стать кумовьями, чтобы  не вызвать никаких споров в свете посещением Владимира дома и лично госпожи Зарецкой. В роли влиятельной кумы Зарецкая устраивала Страстного. А теперь она была еще и его подчиненной, управляемой единицей легиона. Эгоизм чистой воды руководил им. Но все же княгиня, как и он, могла принимать решения по своему усмотрению, и на нее целиком полагаться не следовало. Все же уместно было хоть немного проявить ласки, как к собаке, которая станет покорней. Но тем не менее он слишком увлекся игрой в пари, чтобы следить за поведением зависимой от его настроения женщины.
***
Оставшись один, Виктор тут же приступил к заучиванию. Особенно тяжело ему давались английские фразы, которые он даже в уме читал по латыни, и оттого они не походили на произношение в транскрипции. И вновь ночью он бодрствовал, чтобы днём непременно спать. Его с трудом добудились, выдернули из часового сна, когда уже с утра начался переезд на новое место.

Глава VII. Любители
Помещение домашнего театра представляло собой просторную комнату с задником то ли из гипсовых, то ли из покрытых штукатуркой бумажных колонн. Сцены как таковой не было. Актёры играли перед предположительно тремя десятками зрителей без всякого возвышения. Визуально пространство, где играли актёры и где сидели зрители, пустовало чуть больше одной сажени, а также имело широкие проходы с двух сторон. Столики находились в глубине, перемежаясь с удобными креслами и стульями, служившими для удобства наблюдателей. По бокам "сцены" находились ширмы, служившие декорациями, а также кулисами. Где-то в глубине стояли гипсовые фигуры Аполлона, Психеи и бюст Мольера, строго следящего за порядком. Впрочем, здесь, как и положено, были и шторы, спускающиеся во время смены актов, и реквизит, который хранился в отдельной комнате. Виктор впечатлился богатой обстановкой театра: их гимназическая сцена была ни в какое сравнение с размахом обставленным залом имения.
Воскресенин выглядел гораздо лучше прежнего худого тонкого гимназиста. Его светлые волосы были приглажены и больше не торчали, как у воробья. Ильич следил за одеждой, и Виктор ходил только в справленном по моде платье, хотя и не дал сделать из себя щеголя. Немного поправился после болезни на хорошей, обильной пище, которую, хоть и не принимал в назначенные для этого часы, но все же не страдал желудком, чувствуя себя вполне здоровым.
Виктора представили "труппе" как нового Банко. Он держался вполне уверенно, понимая, что его благообразный внешний вид должен сыграть свою роль, как и авторитет Страстного, который его привёл. Но приняли его холодно, и тот оценил, что ему не рады. Особенно Малькольм — молодой человек, которому отвели роль принца Комберленда, явно не занимающийся профессиональной игрой, как и Виктор. Он бросил на него снисходительный взгляд.
Начали репетировать не с самого начала, а наоборот, с конца. Так что Воскресенин ждал своего выхода только в следующем акте.
Хозяйка имения, княгиня Эльвира Андреевна, невероятно прекрасно играла роль леди Макбет. Натурально сходила с ума и так же натурально падала, изображая, что выпадает из окна. При ней находилась девушка, изображавшая придворную даму, позвавшую врача, и, несмотря на то что всё внимание было обращено на царицу, Виктор внимательно разглядывал "придворную даму", очень грустную и совсем небрежно игравшую. Это была молодая девушка, одетая в костюм времён Айвенго, как и леди Макбет, но с печальным взглядом, точно леди Шалотт, вечно ткущая свою работу.
Далее выходил Макбет, и молодой человек увидел Страстного совсем в другом образе. Этот человек, равнодушный как потухший вулкан в жизни, крайне преобразился на сцене. В нём появились чувства, доселе запрятанные вглубь. Он не просто хорошо играл, а был тем, кого играл.
В акте первом Владимир говорил своим бархатным голосом по-английски:
Принц Комберленд мне преграждает путь.
Я должен пасть или перешагнуть.
О звезды, не глядите в душу мне,
Такие вожделенья там на дне!
Как ни страшило б это, все равно,
Закрыв глаза, свершу, что суждено…(1)
И Виктор, хоть и не понимал до конца этой фразы, потому что перевод был несколько странен, но все же чувствовал, что это о совести, которой, как ему казалось, у Владимира не было. Но в этот миг он его даже немного пожалел, когда представил, что было бы с ним, если бы она была…
«Он невероятен в трагической роли Макбета, буквально и есть тиран, по какой-то нелепой случайности оказавшийся в наше время. Он так сомневается, но всё же делает», — думал Виктор. У него возникало непреодолимое желание высказать своё восхищение. И когда окончился акт, Виктор, как ребёнок, восторженно выразил радость от увиденного, он ещё никогда так не верил театру. Но Владимир, внезапно ставший опять холоден, лишь оборвал его и сказал:
— Не впечатляйся, это глупая игра, пустая забава.
Виктор удивился:
— Это говорит человек, который играет в карты, — невольно заметил Воскресенин. — А карты — это не пустая забава?
— Хотя бы не притворяешься… — ответил Владимир. Он уже понял, что Ильич успел многое про него рассказать, но это, казалось, было не страшно, а в то же время и пусто.
Воскресенин всё равно про себя изумлялся, продолжая наблюдать, что притворство Владимира выглядит гораздо живее, чем его настоящее чувство. Получалось, что тот умер для жизни и воскрес для сцены.
— А кто играл придворную даму? — спросил с интересом украдкой, Виктор.
Страстной, обычно холодный и неразговорчивый, оживился.
— Это Катерина, воспитанница Эльвиры Андреевны, — загадочно ответил тот. — Когда станешь упырем, будет твоей.
— В каком смысле?
— В прямом, — усмехнулся Страстной как-то плотоядно, как лев, глядящий на овечку.
Девушка казалась меланхоличной, робкой, играла плохо, скорее по принуждению. И, как ни странно, когда она редко оглядывалась на Воскресенина, то смотрела на него как на предателя. Ему невольно становилось неприятно и совестно.
Первый акт закончился. Виктор впервые выступил в роли Банко. Но это была совсем не комедийная роль, и поэтому он попросту не знал, что делать, кроме как бравировать. Она ему совсем понравилась. Впереди осталось еще два акта, но по отношению ко всей пьесе они были сильно сокращены, видимо, из-за нехватки актёрского состава. В пьесе принимали участие человек двенадцать. Некоторые играли по два героя. Дворня участвовала в незначительных ролях и носила реквизит. Вместо четвёртого акта предполагалось чтение стихов и какая-то импровизация.
— Молодой человек, — обратился к Виктору интеллигентный господин по имени Марков, — вы тут играете… кого, собственно? Банко? А может быть, шута Йорика, которого давно похоронили?
— Мне удавались комические роли, — оправдывался Виктор, и уже чувствовал, как за его спиной начали смеяться. Часть актёров состояла из напыщенных интеллигентных молодых людей, которые играли, как хотели, к ним совсем не придирались.
— Вы и дальше собираетесь играть старых шутов, чтобы у нас вместо трагедии получилась комедия?
Очень тактично Марков объяснил Виктору, что надо больше возвышенного, и то, что рядом с таким Макбетом получается, что Банко совсем никуда не годится. Его действительно хочется, чтобы поскорее убили.
Актерский состав включал только основные действующие роли. По ходу действия некоторые молодые люди читали свои стихи, делали критические замечания литературного характера, поэтому получилось совсем неформатное. Виктор уже понял, что все это взаимосвязано с тем собранием, где он ранее находился. Правда, в нем в основном участвовали вольнодумцы-пацифисты, насмешники над политикой, позеры, которые считали, что их не достанут.
Одного из молодых людей Эльвира Андреевна как бы играя звала «Кис-кис». Фамилия его была Киселёв. Виктору показалось, что он является самым задиристым из всей компании молодых людей, очевидно, поклонников княгини. Несколько брошенных фраз в сторону Виктора сильно настроили Банко против Малькольма, которого тот играл, и сделали как будто совсем другой конфликт в пьесе. Впрочем, Эльвира Андреевна успокоила начинавшуюся бурю, оттаратила от пьесы, которая выходила очень вольнодумной.
***
После окончания репетиции Зарецкая подошла к Владимиру. Они уединились в другой комнате, выйдя из театральной залы.
— Вы сегодня как никогда в ударе, — заметила она.
— И хотелось вам этого Макбета? Лучше уж Бориса Годунова… — ответил Владимир, вступая как-то очень дерзко в беседу.
— А когда вы записались в славянофилы? — Эльвира Андреевна подошла к нему поближе с канделябром в руке и внимательно посмотрела в глаза. — Я сразу заметила… вы пили кровь.
— Она отвернулась от него и очень твердо и жестко заявила:
— Не увиливайте, вы хотите меня погубить.
Но за спиной было ей в ответ лишь молчание, означавшее согласие. Владимир не отпирался, но и не собирался рассказывать — это было его дело. Этой ночью на него напала нестерпимая охота выпить. Он играл в карты, выступали цыгане. Пели хорошо и подняли в его душе рой самых неприличных и жгучих воспоминаний. Страстной почувствовал невыносимое вожделение, которое требовалось утолить. Одна молодая цыганочка последовала за ним, отделившись от своей родни под предлогом спеть ему лично. Он увлек юную особу в уединенную комнату и надкусил ее, как яблоко. Она не в состоянии была отпираться. Из комнаты вынес тело уже на руках. Девица еще дышала. Владимир отдал ее отцу и сунул украдкой денег за молчание — это была вторая ошибка. Ведь за кровь не следовало платить. Первой ошибкой было поддаться порыву желания. К сожалению, внутренний механизм работал только на чрезмерную ненависть или на чрезмерную веселость и не затормозил быстро принятое решение взять то, что хотелось.
Страстной не ощущал никакой вины и молчал. Он всё ещё считал, что она не должна пить кровь, и хотел её контролировать.
— А что это за тип, Виктор?
— Я расскажу вам позднее, дорогая, обещаю, — уже смягчился Владимир. Выпитая кровь делала одновременно безумнее и более понятливее, помогала входить в положение окружающих. Он чувствовал Эльвиру Андреевну, её разочарование, досаду на то, что советовал не делать сам, но сам же и совершил. Получается он ей соврал.
— Как мило, вы так давно мне ничего не обещали.
Эльвира Андреевна приблизилась к Статному. Как-то вмиг голова ее оказалась у него на груди.
— Жаль, очень жаль, обычно слышно, как стучит сердце. А вы, получается, бессердечный, такой и меня сделали.
Он прижал ее к себе за талию.
— Пойдемте, нас ждут… — сказала она в пустоту, отводя подальше канделябр с зажженной свечой.
***
Виктор с трудом дождался окончания репетиции. Он устал выжимать из себя трагедию и ловить презрительные взгляды остальных участников. Второй и третий акт репетировали не целиком, отрывками, которые приходились новоявленным актерам по душе. Четвертый акт ознаменовался выступлением стихотворца Киселева, который пафосно пытался изображать из себя Пушкина, и молодая аудитория, хоть и трунила над ним, но благоволила. Сама Эльвира Андреевна удостоила "Кис-Киса" похвалы. Весь "Экспромт Малькольма", а точнее Евгения Евгеньевича, так звали Киселева, должен был заменить мистическое действо с ведьмами и как бы показать будущее. То есть Макбету пророчил конкретно он, просто переодевшись в свою обычную одежду как призрак грядущего. Киселев говорил, что это всего лишь часть сюрприза, свои произведения он прочитает уже на выступлении и не только свои.
— Кис-кис, опять вы собираетесь читать запрещённые стихи? Смотрите, чтобы вам потом не сказали, что вы напоминаете известного поэта, — заметила колко Эльвира Андреевна.
— Я же обещался, что это будет сюрпризом. Только не просите рассказать, — отпирался Киселёв наигранно. Ему нравилось внимание Зарецкой, и он старался как можно больше его привлечь, заметно ревнуя к Макбету.
Некоторые молодые люди, товарищи Малькольма-Киселева, аплодировали ему.
Виктор все время чувствовал, как неприятен обществу пижонов, что его терпят только потому, что провели вне очереди влиятельные особы.
Всего две женские роли остались в пьесе. Молодые люди старались зацепить взгляд Эльвиры Андреевны, совершенно не обращая на молодую девушку, сидящую в углу, но и та старалась не смотреть на них. В общем веселье после репетиции сыпались остроты, анекдоты. Появилось шампанское. Пить Виктор отказался. Ему было весьма обидно, что никто не предложил бокал Катерине Михайловне, так звали девушку. Хотя спустя какое-то время его тезка, другой Виктор Сергеевич с жужжащей резкой фамилией Шмель, товарищ Киселёва-Малькольма, все-таки заметил Катерину Михайловну и по-дружески предложил ей шампанского. Та отказалась, даже как-то холодно отвернулась. Больше к даме без настроения не подходил никто. Воскресенин и сам не решался подойти, чтобы спросить в чем дело.
Всем своим видом девушка отстранилась от компании и смотрела в нарисованное на ширме окно. Она была одета в бархатное зелёное платье с длинными рукавами, тонкий шёлковый поясок, охватывающий талию, спускался до самого подола. Декольте обнажало шею и грудь, холодность зелёного бархата подчёркивала белизну молочной кожи. Волнистые тёмно-русые, распущенные, как у деревенской девушки, волосы едва волновались, когда происходил общий смех в зале. Они были настолько лёгкие, что казались нитями паутины. Голову придворной дамы увивала такая же золотистая лента, как и поясок. Внешность Катерины Сергеевны была замечательна тем, что всё в ней казалось таким простым, и в то же время грусть тёмных глаз и отгороженный ото всех взор, едва приоткрытые бледно-розовые губы выдавали мечтательность, глубокие внутренние думы, пребывание в собственном мире, где, видимо, было гораздо уютнее, чем в мире внешнем. Её окружал смех, а Катерина Михайловна была печальна. И Виктор думал, как же её можно развеселить, этот цветок у стены.
Эльвира Андреевна почти не обращала на неё внимания, не призывая развеселиться, но в то же время и не подтрунивая. Она очень снисходительно относилась к ненастроению молодой девушки, как к капризу. Компания следовала её примеру и не тяготила намеренно отгородившуюся своим внутренним огорчением от всех «придворную даму».
Он сравнивал даму и леди Макбет и находил, что последняя, хотя тоже была бледна, но как-то ненатурально. Эта была не молодая бледность кожи, а холодный мрамор бесчувственной статуи. Украшение любого торжества. Эльвира Андреевна играла на сцене так же, как и играла в жизни. Она казалась неискренней и получала удовольствие от неискренности других. Настоящая светская львица, княгиня с чувством собственного достоинства. Возле неё положение любого молодого человека оказалось мелким. Те становились пажами, готовыми поцеловать её туфельку, а она снисходила до них.
Воскресенин не делало комплиментов хозяйке, но очень робко и уважительно выражало свою благодарность за участие в пьесе. Он целовал ее руку — не холодную и не теплую, не испытывая удовольствия, скорее смущаясь, не могло ли это сойти за подобострастие, а она очень внимательно смотрела на него серыми большими глазами, буквально оценивала и не стеснялась этого.
— Виктор Романович, не смущайтесь так, я же не кусаюсь, мы вам очень рады, - иронично говорила Эльвира Андреевна. - Будем готовы увидеть вас на вечере, посвящённому обсуждению литературы. Вас же интересует литература?
— Интересует-с, — очень официально сказал Виктор и больше ни слова не произнес, озираясь по сторонам. Он ощущал, как его протыкали стрелами недоверия взгляды молодых высокопоставленных интеллигентов, которые, так же, как и Эльвира Андреевна, притворялись в жизни не меньше, чем на сцене.
— Да что ж вас интересует: поэзия? Проза? Parlez vous francais  (2)? Lisez-vous des livres en français (3)? — всё настаивала Зарецкая, но потом отпустила ситуацию. Лицо у неё было втянуто, как у лисы, и она, как лиса, сама старалась разнюхать побольше о собеседнике, но тот не поддавался на уговоры, проявляя трепет и смущаясь.
Воздух вольнодумства витал вокруг и невероятно расслаблял, даже скорее раскрепощал ум. Каждый из молодых людей был самонадеян, считал себя вполне имеющим право говорить, что хочется, и делать то, что хочется. И лишь из уважения к хозяйке все общались на темы, которые она предлагала. Она обозначала колею, но никого насильно не сдерживала.
«Неужели это и есть так называемая свобода?» — думал про себя Виктор. — «Надеюсь, что потом будет легче». И он глядел на Владимира, который также находился в стороне от молодых людей, но в то же время не гнушался их общества. Даже иногда сам бросал саркастические фразы, скрестив руки в узел на груди, и улыбался Зарецкой, которая улыбалась ему.
Вечер кончился на весёлой ноте. Эльвира Андреева не могла не заметить, как плохо приняла нового Банко, старая компания. Она, как хозяйка, старалась смягчить неприятие, но всё же никак не расположила нового участника к себе. Тот ушёл с тяжёлым чувством. Сердце его так было отягощено только раз, когда произошла шутка Жулебина в гимназическом театре с венчанием на первокурснике. Виктор знал, что не быть ему счастливым, семейная жизнь казалась совсем не для него, и поэтому он не рассчитывал больше на радость. Но всё-таки и он был человеком и желал бы, чтобы его полюбили по-настоящему. Среди этого притворства и искусственной жизни он был рад любоваться настоящим цветком, который предпочитал скрывать себя в тени, наверное, боясь, чтобы его не сорвали.
1. Вильям Шекспир. Макбет (пер.Б.Пастернак). Оригинал:
The Prince of Cumberland! that is a step
On which I must fall down, or else o'erleap,
For in my way it lies. Stars, hide your fires;
Let not light see my black and deep desires:
The eye wink at the hand; yet let that be,
Which the eye fears, when it is done, to see.
William Shakespeare – Macbeth Act I Scene IV
2. по франц. Говорите по-французски?
3. по франц. Вы читаете книги на французском языке?

Глава VIII. Мечты о Леди Шалотт
Молодой человек долго думал о Катерине Бестаховой, буквально всю дорогу до дома. Когда они с Владимиром воротились обратно на новую квартиру, Виктор не выдержал и спросил о ней у своего знакомца. Тот рассказал ему, что она бедная дворянка, мать которой всю жизнь будет теперь молиться на Эльвиру Андреевну за то, что та взяла несчастную девочку на воспитание. Судьба Катерины без помощи княгини должна была оказаться незавидной, как судьба всех мелких дворян, которые не имели никаких доходов, семьи которых не в состоянии были прокормиться самостоятельно, потому что отец семейства безвременно скончался.
— Вы с ней одного поля ягоды, — заметил Владимир, намекая на статус Виктора. Но только ей гораздо хуже пришлось бы, ведь она барышня, бесприданница, такую только возьмет какой-нибудь идиот по любви. Не самая лучшая партия, да сколько уж таких семей… Чем только и живут! Эльвира Андреевна обещала дать за нее неплохое приданое. А уж если обещала, то свое слово сдержит, не обманет. Хочешь жениться?
Владимир взглянул на Виктора лукаво и непонятно. Бросил он вопрос то ли в шутку, то ли всерьёз.
Они находились в общей зале. Страстной стоял перед незанавешенным оконным проёмом, держа руки в карманах. На закрытое окно давил чёрный августовский небосвод с мелкими звёздами.
— Зачем ты спрашиваешь? — Воскресенин стал серьёзен. Ему совсем не хотелось играть. — Разве ты сам не знаешь, что уже не до женитьбы?
Виктор не понимал, как во Владимире всё сходится в единое: размышления о Боге и, в то же время, подтрунивание над ним, точно они находились в гимназии. Воскресенин за текущий месяц, можно сказать, вырос, или даже его насильно заставили стать взрослым. Он просто не успевал переваривать информацию, его чувства уже не отвечали впечатлительностью или страхом, он не мог понять, что дурно, а что хорошо. Но всё-таки вопрос о деле сердечном задел, и собеседник казался ядовитым насмешником.
— Откуда мне знать, что у тебя в голове? — недовольно кинул Владимир. — Я же не могу читать мысли. Предлагаю вина, а ты не пьешь. Предлагаю карты, а ты не играешь. Предлагаю стать упырем — ты соглашаешься. Тебе не самому странно? Возьми хоть сейчас покути маленько, потом уж не так весело будет.
— Ну ведь я не для веселья! — возмутился Виктор.
— Для чего же? — вопрос был задан риторично, он не относился лично к Виктору. — Хотя… я знаю, не ты первый, не ты последний.
— Со мной же всё непонятно, я — пропащий, — после недолгой паузы продолжил Виктор, — но её зачем?
— Что зачем? — не понял вопроса Владимир и посмотрел внимательно в тёмные, полные волнения глаза Виктора.
— Зачем ты сказал: «Будет твоей»? Зачем её отдавать? Если Эльвира Андреевна даст за ней приданое, то пусть девушка выйдет замуж, найдёт выгодную партию. Зачем её губить?
Страстной улыбнулся вновь, тема ему как будто понравилась.
— Совесть проснулась? Жалко эту дурочку? Она, между прочим, Евангелие читать любит, слово поперек не скажет, — начал рассказывать по комнате. — Правда, все равно не смирна. Если бы не ее благодарность Эльвире Андреевне, то, возможно, по чувству и в монастырь бы ушла, а теперь ей надо выплатить долг. Зря ее что ли княгиня воспитывала… Долг платежом красен. Но можно выплатить его и по-другому, смотря что Эльвира Андреевна попросит. Она может просить то, что попрошу я.
Воскресенин вновь видел Макбета, вновь ощущал, что с ним говорит ненавистник, но он никак не мог понять, почему княгиня так благоволила к Владимиру Альбертовичу. Он расхаживал по комнате и выражался так, словно княгиня Зарецкая была у него сама в долгу, а может, и не в долгу, но всё равно как-то покорна ему.
— Я не думал, что Эльвира Андреевна настолько добра, что стала благодетельницей.
Роль Зарецкой несколько преобразилась в его глазах. Она тоже казалось Виктору уже не такой уж холодной и искусственной, как раньше. Значит, всё же у неё была жалость где-то глубоко в душе.
— Добрый, злой? Что за разговор? — небрежно отозвался Владимир. — Это жизнь. Нужно же как-то проводить время. То, что в обществе приветствуется, тем и старается развлекаться. Знаешь ли, у нее не так уж и много свободы, как ты думаешь. Она все-таки княгиня и живет в золотой клетке условностей и правил. Что-то можно предавать огласке, а что-то лучше не стоит, чтобы не замарать репутацию. Поэтому помалкивай насчет пьесы и того, что ты видел…
— Вы давно с ней знакомы?
Воскресенин подумал: «Как странно - Владимир не принадлежит к высшему обществу, но оказался возле столь высокой особы…»
Вопрос его самого смутил. Он боялся услышать какую-нибудь пошлость, но собеседник объяснил, что они знакомы с детства как дальние родственники. В каком-то смысле он и сам находится под покровительством княгини, хотя и не входит в число ее поклонников, как тот же Киселев или Шмель.
И тут Виктор вспомнил свой сон у Афанасия Михайловича, где его хотели крестить чёрт с чертовкой, и он начал узнавать этих чертей по платью. Ведь в подобных платьях играли Зарецкая и Страстной. До него не сразу дошла мысль, но, дойдя, прочно осталась в уме: Эльвира Андреевна — тоже упырь. Слишком бледна, с горящим взглядом, с надменным выражением лица. Она была под стать Владимиру.
Ему ещё жальче стало Катерину. Она казалась невольной пленницей обстоятельств. Виктор непроизвольно подумал о судьбе, о том, что, возможно, Владимир и прав, что Бога нет, иначе он бы не попустил, чтобы верующая девушка оказалась среди упырей и пижонов-вольнодумцев, которые совершенно не имели к ней интереса, поскольку она не являлась подходящей партией.
***
Владимир снова предлагал Виктору карты. Тот отказался.
Ночь Страстной провел в несколько бестолковой игре в преферанс, где ему полагалось поддаваться. Он думал, что впервые ощутил что-то такое интересное, чего раньше никогда в жизни не видел. Хотя чего он только в жизни не видел... Виктор в своем мышлении был как будто чист и непорочен. Он был еще отроком, и Владимир отчетливо ощущал себя искусителем. Эта роль показалась ему не очень-то приятной. Еще нетронутая, девственная душа вызвала в нем только зависть и бессильную злобу. Он хотел, чтобы тот пал, но сам, по своей воле.
Уходя, Страстной просил Виктора подучить роль, ведь тот больше половины читал по бумаге. Воротившись, Владимир постучался и, получив положительный ответ, зашел в комнату Виктора. Тот всю ночь что-то писал, и даже утренняя заря только мешала его пылкому воображению. На письменном столе валялись несколько английских словарей, приобретенных ранее, когда уже стало известно, что пьеса будет ставиться по английскому произведению.
— Мне показался неточным перевод. Я решил сделать свой, оценишь? — с воодушевлением спросил Виктор и, не дожидаясь ответа, Воскресенин протянул вошедшему желтоватый лист с несколькими кляксами.
— Сначала по-французски выучись, — язвительно сказал Страстной, которому стало интересно, что гимназист намалевал, вооружившись собственным вдохновением.
Страстной имел презрительное мнение о поэтах, поэтому в принципе не считал ни Шекспира, ни Киселева вместе со всей шайкой-лейкой чем-то выдающимся явлением в жизни, несмотря на всю свою образованность. Он всегда учился и читал из одной обязанности — учиться и читать, и добровольно его никто бы не заставил это делать, и тем более не сделал бы это для удовольствия. Обладая многими талантами, не уважал их ни в себе, ни в других, а потому порыв Виктора расценивал как чудачество.
— Глаз подмигивает руке… — спросил Владимир, читая с листа. — Что за ерунда?
— Это твоя реплика, ну вспомни, — с надеждой посмотрел Виктор на неподвижную, как гора, фигуру Владимира, который внимательно и, в то же время, брезгливо водил взглядом по его листку.
— Я-то помню, — не оглядываясь, сказал тот. — Это несерьезно. Там же другой перевод. Понимаешь, Макбет не слишком-то стремится видеть, что делает. Так можно двинуться рассудком, потому что совесть загрызет. Поэтому, желая очень многого, просто бездну, он просит лишь свой глаз не смотреть, что делает рука. Это как в Библии, только с подаянием, когда левая рука не должна знать, что делает правая. Забыть, что сделано, а лучше и вовсе не помнить. А потом говорит, что пусть всё равно будет то, что взгляд боится, ведь совершенного не воротишь. И уже неважно будет, боишься ты или нет. Макбет просит тьмы. Про огни говорит, чтобы они не светили, и беззаконие произошло в темноте. Это понятно: и глаз не увидит, и рука как будто уже не твоя.
Говоря, Владимир понимал, что ему самому проще так делать запрещенное людям, что так проще творить беззаконие. То, чего глаз не видит, совесть не понимает и не творит суд самим собой.
— Брось ты это дело, иди спать, — сказал как-то невесело Страстной, он стал очень задумчив.
Рядом находился Виктор и решался снова выразить свое восхищение. Он мучился с языками всю гипанзию. Собеседник так быстро и понятно объяснил смысл без всякого точного перевода, что Виктор в очередной раз разочаровался в себе.
— А если я попрошу меня представить лично Екатерине Михайловне? Точнее Катерине Михайловне… — раздался голос Виктора в предрассветной тишине.
Страстной только сейчас заметил, что молодой человек являл собой бледное, худое существо, которое всю ночь переводило какие-то умозаключения мёртвого английского поэта, но на самом деле оживить его могла только девушка. Он горел каким-то затаившимся пламенем нерешительности, не смог обуздать свою пылкость, зацепился на этот крючок, хоть и не признавался сам себе. Страстной был уверен, что Воскресенин будет отрицать влюблённость.
Что Катерина Михайловна ему понравилась, всё будет подаваться как обычно под соусом добродетельности и жалости. Он грустно усмехнулся, ещё не отойдя от дум.
— Она будет счастлива, я уверен, — усмехнулся Владимир. Это была шутка, но Виктор подумал всерьёз.
— Она на репетиции смотрела на меня как на врага, когда мы с тобой уходили,.
— Просто устала, знаешь ли, судьба бесприданницы незавидна, вот и грустит.
— Очень зря вы так, она хорошая девушка. 
Владимир не стал повторять: "Она будет твоей", не желая навязывать идею, но он уже знал, что на жалости можно хорошо сыграть. А на жалости Виктора можно было сыграть и целую увертюру.
Единственное, что беспокоило, так это принижение перед Эльвирой Андреевной. Она была хозяйкой, и всё, что досталось Владимиру, шло через неё. Получалось, без этого инструмента он оказывался беспомощным. Неприятная мысль долго довлела и заставляла идти навстречу. Княгиня так долго расспрашивала о планах, что теперь он просто не мог не рассказать о них как своей соучастнице.