Глава VIII. Страшный портрет
Прекрасное каменное двухэтажное имение встретило их с распростёртыми объятиями. Лакей в парадной ливрее открыл дверь старенького экипажа и поклонился. Слуги взяли багаж Виктора. Тот почувствовал их надутое подобострастие к приезжим, какое можно видеть, когда приезжают «бедные родственники», — холодное, отстранённое отношение, будто Витя с матерью для них очередные незначащие гости.
Афанасий Михайлович Пиргорой просил в письме не везти своего лакея для будущего воспитанника, не зная, что и лакея-то у Надежды Алексеевны подходящего не было для сына.
За лето Виктору справили костюм по фасону гимназического, в котором он ощущал себя не без преувеличения настоящим красавцем и гордился им, чувствуя, что окажется наравне со старшим братом. Но вид богатого имения, лакеев в чистых ливреях немного осадил его, и даже новый картуз, который он унизительно снял с головы, когда входил в парадную, почему-то не поднимал больше настроения. Мать тоже выглядела прекрасно. В модном сшитом под траур чёрном платье, которое лежало не один месяц и опять было надето по случаю, Надежда Алексеевна выглядела как французская модница. К тому же загар, который образовался за время в деревне, ничуть не делал её дурнее, как это часто случалось с крестьянками, которые словно корочки высыхали и чернели на солнце. Загар был лёгок, словно коричневый румянец, как испечённый хлеб. Тёмные волосы Надежды Алексеевны были заплетены в тугой шиньон на затылке, что говорило о серьёзности её отношения к встрече. Витя помнил, как мать могла идти с едва уложенными в хвост волосами, когда собиралась в гости или в театр. Она тогда смеялась, а сейчас была нерадостная. Всю дорогу она наставляла Витю: "Не будь размазнёй, не давай себя в обиду, не будь наглым…". Ещё Витя запомнил, что мать хотела от него, чтобы он всё же показывал себя дворянином, а дворяне просто обязаны были быть порядочными… конечно, по меркам дворянства.
Виктор чувствовал, как у него внезапно отняли голос, когда они вошли в кабинет к Афанасию Михайловичу. Это было помещение, обитое по верхней половине красным деревом, отчего стены казались темными, почти черными. Нижняя половина была отделана зеленой блестящей тканью наподобие шелка. Стены ужасно давили на пришедших. К тому же с них смотрели почерневшие портреты, возможно, каких-то предков самого Пиргороя. Это были старые картины, и лица поэтому выглядели мрачно: с неестественно вытянутыми носами, подбородками, бледными лбами, они неприветливо смотрели с картин.
Афанасий Михайлович не сразу вышел из комнаты, смежной с кабинетом, поэтому Виктор еще некоторое время в оторопении с матерью стоял перед портретами, которые требовали отчета. Виктор даже невольно взял мать за юбку, которая, когда появился хозяин, словно муху смахнула руку сына с себя.
— А-а-а, Надежда Алексеевна, честь имею видеть! Андрей Андреевич писал про вас, — громко поприветствовал Афанасий Михайлович.
— Bonjour, — сказала по-французски Надежда Алексеевна и сделала реверанс.
Виктору велено было не целовать руки самому, но если хозяин ее подаст, то вполне можно было это делать. Хозяин руки не подал. Он подошел к матери и поцеловал ее руку. Воскресенин едва услышал щекочущий нос запах водки, когда хозяин отпускал руку. Отец Вити тоже часто пил, когда его посещали друзья, и мальчик только поморщился без задней мысли.
Далее, ничего не сказав больше, хозяин просто плюхнулся в свое кресло, таким образом показав, что мать с Виктором являлись просителями, а не долгожданными гостями. Потом Витя узнал, что это была любимая привычка барина — сидеть, когда все вокруг стояли.
Афанасий Михайлович при первом впечатлении представлял собой вид грузного, но в то же время еще не старого мужчины, по возрасту приблизительно сравнимого с его собственным отцом. Но больше всего поразила мальчика не фигура помещика, которая была вполне характерна для любого застрявшего в своей глуши барина, удобренного на собственных харчах, а лицо. Оно было загорелым, даже темным, но с четко очерченным большим длинным носом, под которым виднелись две темные ноздри, как у быка. Щеки, как два листа капусты, немного сползали вниз. Уши также были некрасивы: темные, длинные, они словно расплавились и стекали. Казалось, что Афанасий Михайлович взял самые непривлекательные черты с портретов, которые висели за его спиной, и все это в нем сочеталось так же неестественно и отдаленно от реальности, как и изображения предков.
Хозяин предстал в некотором наряде, похожем на халат, не парадном, но в то же время и не совсем домашнем, явно не годящемся для официального принятия гостей.
Острый взгляд Афанасия Михайловича быстро проскользнул по фигурам стоящих, уперся в плоскость собственного, обитого зелёной тканью письменного стола и снова поднялся после недолгого раздумья. Тёмные глаза хозяина кололи как гвозди в самое сердце. Пальцами правой руки он будто чертил по дереву, что-то соображая.
Наконец, Пиргорой заговорил снова:
— Так-с, Надежда Алексеевна, — хлопнул по столу хозяин, — Андрей Андреевич - наш общий друг охарактеризовал Виктора как смышлёного отрока. Он писал, что Виктор хорошо знает историю, арифметику, литературу… Мой оболтус тоже мог бы знать… да не хочет, поэтому я надеюсь, что мальчики наши подружатся и взаимно обогатят своими знаниями друг друга. Знаете ли, я считаю, что когда есть конкуренция, то это самый лучший стимул учиться. Вы не находите?
— Вполне, — кротко ответила Надежда Алексеевна.
— Как насчёт того, чтобы показать свои знания? Виктор может что-нибудь рассказать?
Уже пришедший в себя от робости мальчик немного подался вперёд. Пиргорой, видя его смелость, ещё раз попросил:
— А расскажи-ка то, что ты лучше всего запомнил, голубчик.
Неприготовившемуся к свободной теме Виктору стало радостно, что можно сейчас не держать нечто похожее на вступительный экзамен и не рассказывать грамматику или историю, которую он тоже любил, к чему его готовила мама еще с лета. И он заголосил, к ужасу и стыду матери, как всегда четко  и  громко точно отбивая чечетку каждым словом и полусловом, будто сам был глухим и глухи были все вокруг:
“За горами, за лесами,
За широкими морями,
Не на небе — на земле
Жил старик в одном селе.
У старинушки три сына:
Старший умный был детина,
Средний сын и так и сяк…”
— Третий вовсе был дурак, — рассмеялся Афанасий Михайлович, так что нос и щеки у него затряслись от смеха. — Что ж у тебя слова как на параде идут?!
Мать было замялась и хотела предложить что-нибудь другое, проэкзаменовать, например, по знанию литературы или этикета.
— Да будет вам, насмешил, действительно, талант… Мой озорник даже этого не знает. Есть чему поучиться. Театр заведём. Витя, будешь играть Митрофанушку? Или ты только читать мастер?
Виктор смутился от похвалы и потупился в тёмный пол, такой же тяжёлый, как стены.
— Если надо, то и сыграть сумею.
— Молодец! Да вот только Митрофанушкой мой оболтус будет. Да и зовут его Митрофан. Ну ничего, сегодня я вас познакомлю.
Афанасий Михайлович тяжело встал. На секунду Виктору показалось, что он захромал, сделав два шага от своего кресла.
— Не переживайте, Надежда Алексеевна, за него, на вид разумный у вас сыночек. Хотите чаю?
— Не отказалась бы, — робко произнесла мать.
— Останетесь на денька два?
— К сожалению, завтра уезжаю.
— Что так скоро-с?
— Скоро-с, — повторила тихо Надежда Алексеевна.
Мать аккуратно стряхнула руку Пиргороя с себя, которой он было взял её за запястье.
— Так договорилась-с. Дела, покорнейше вас благодарю за гостеприимство, но дела.
За чаем, на котором был и сын Афанасия Михайловича, Пиргорой распевался перед матерью Виктора. Тот наблюдал за ним и и видел: насколько была красива его мать, настолько был уродлив хозяин на вид, казавшийся очень даже хлебосольным. Андрей Андреевич описывал его как добродушного помещика и заботливого попечителя о своих крестьянах, но, конечно, не без причуд. Являлся ли Афанасий Михайлович пьяницей, что показалось вначале Вити, сказать было сложно, но назревал в нём какой-то очевидный ущерб изнутри, который влиял и на его внешний вид, и на его по-барски простое обхождение, в котором он себя ничем не ущемлял.
Митрофан Афанасьевич, которого Виктор сразу про себя назвал Митрофанушкой или просто Митькой, тут же действительно с ним познакомился. Это был мальчик на год младше Виктора, загорелый, веснушчатый и рыжий, с таким округлым лицом, как у отца, и с такими же глазами-гвоздиками.
Не успел Виктор наглядеться на обширную столовую и на разговор хозяина с матерью, как тут же почувствовал, что чай невозможно пить: в нём было что-то ядовито острое. Он быстро догадался, что это перец. Митрофанушка смотрел на него совершенно при этом невинным взглядом дьяволёнка и даже спросил, не подсыпать ли сахарку. На что Виктор совершенно невинно и подобострастно ответил: "Я вам хочу сам сделать что-то приятное…"
В тот же вечер Виктор и Митрофан, находясь в одном проходе и не решаясь выйти через одну дверь, долго и угрожающе уступая друг другу, наконец в душе подрались. Только Виктор больно толкнул Митьку в спину, а тот подставил ему подножку, когда обернулся.
На прощание мать долго обнимала на кровати Виктора в выделенной ему комнате и почти ничего не говорила. Она не плакала, но Витя почувствовал, как плачет её душа. Она просила не провожать экипаж и вышла. Но Витя не смог. Он встал, сел, потом решил, что хочет увидеть, как повозка матери уезжает со двора, и помахать рукой. Подбежал к двери и понял, что она не открывается, потому что подпёрта снаружи. Права была мать, что в этом доме нельзя было давать себя в обиду.

Глава IX. Чернильная душа
Недолго пришлось привыкать мальчику к новому дому. Обучение началось почти сразу же. Одновременно с занятиями, после них и даже до них происходило постоянное мысленное и иногда физическое противостояние Митрофана и Виктора. Сначала верх брал Митрофан из-за своего положения — хозяйского сынка. Витя считал, что если бы он в полную силу давал ему отпор, то Митьке не посчастливилось бы с ним тягаться.
В течение нескольких месяцев Митрофан приобрел от Виктора клички: «Липучка», «Намазанный», «Губошлеп», «Митрофанушка», «Недоросль». В свою очередь, Виктор получил от хозяйского сына клички совсем не за глазами: «Малокровный», «Темная душа», «Чернильный», «Малохольный», «Потемкин», «Мертвое слово». Последнее кличка была дана Виктору за то, что он притворялся, будто пишет на бумажке, а потом давал прочитать это Митрофану. Тот, развернув, видел только каракули или нарисованный кукиш. В свою очередь, Митрофан брал кусочек бумажки, скатывал, отправлял себе в рот, тщательно пережевывал, потом клал на свой ноготь. Кончиком большого пальца придавливал самый конец указательного пальца и отпускал его по направлению к соседу. Промахнуться было сложно. Митрофан тут же отворачивался к окну, злобно хихикая над побежденным, лишь плечи его едва тряслись. Это называлось «пальнуть из пушечки». Таких «ядер» могло быть с десяток за один урок.
Мальчики сидели в так называемом "классе" за партами — двумя отдельными столами, которые были расположены рядом друг с другом, но оставляли между собой проход. Проход, впрочем, не мешал ни перекидываться записками, ни плеваться, ни даже опрокидывать чернила соседу на тетрадь с помощью бумажной трубочки, когда можно было достать до чернил, сев на самый край стола.
«Митрофан, сядь к окну!» — просил в таких случаях гувернер, но было уже поздно. “Недоросль” тут же отсаживался, потому что дело было сделано за спиной взрослого, а в тетради Вити расплывалась клякса, несмотря на то, что побеждённый успел вырвать трубочку из листа у хулигана. Таким образом, Виктор и стал «Чернильным».
Митька буквально прилип к Виктору, несмотря на откровенную свою неприязнь к "бедному родственнику", как про себя Митя величал Виктора. Тот же старался прятаться от Митрофана по всяким углам и закоулкам большого дома, темнить своё местоположение, ходить только в потемках, чтобы его не могли обнаружить.
Спустя неделю Виктор заболел простудой, и целый месяц у него текло из носа, отчего Митя прозвал его "малокровным", то есть, имея в виду, болезненным или немощным. Но к немощным нужно было относиться милостиво, а Витя этого совсем не хотел. "Малокровный" сочетало в себе в то же время значение "странный".
В свою очередь Воскресенин заметил, что Митрофан совсем не похож на отца. Загар с хозяйского сына быстро сошел и обнажил бледную веснушчатую кожу щек. Рыжее и вытянутое лицо было не похоже на лицо отца. Говорили, что Митрофан пошел в мать. Его сестра - пятилетняя Юленька или Жюли, за которой ухаживала гувернантка-француженка, была похожа на брата. Про мать детей никто не поминал, будто дети как-то родились сами по себе. Только потом от дворни Виктор услышал нехорошие слухи, которые не знал как расценить, ведь те говорили, что барыня сбежала с каким-то художником.
“Губошлепом” Виктор прозвал Митрофана за то, что тот несмотря на бледный цвет лица имел ярко алые большие губы, какие были у отца, такие же непропорциональные как на старых портретах.
Прозвище "малохольный" прилипло к Виктору от дворни из-за того, что он имел неосторожность завести несколько странных разговоров на уроках русской словесности.
Тихон, как называли крепостного иконописца, преподавал грамматику, учил ребят читать по-церковнославянски и немного показывал, как рисовать. Он был очень тихий, скромный человек хрупкого телосложения, на вид даже казалось юнец. Потом Виктор посчитал, что скорее всего ему было уже не меньше сорока. Никогда не повышающий голоса, даже когда слышал, как ученики шушукались и копошились за его спиной, явно занимаясь не чтением или письмом.
Особенные дискуссии вызывали уроки церковнославянского, где Виктор, даже к своему удивлению, начал задавать вопросы, которые раньше не образовывались в его голове.
— Почему мы все рабы Божьи? Что ж такого хорошего в рабстве? Вот я, например, дворянин, Митрофан тоже, а ты — раб, крепостной, учишь нас. Мы потом будем свободно жить, а ты как крепостным оставался, так и останешься, если тебе отец Митрофана вольную не даст. А так, получается, что для церкви мы все рабы.
Митька захихикал, когда сказали про вольную, точно он знал, что отец ее не даст.
Вообще, Виктор не церемонился, обращаясь на "ты" к крепостному, так ему сказали обращаться ко всем крепостным.
– И то верно, – не обижался крепостной, – я раб, прежде всего Божий, а потом слуга. Но мне вас, Виктор Романович, жаль.
– Это отчего? – удивился Виктор. – Как такое может быть? Разве я не волен поступать как хочу? Вот и имение у меня есть, так есть и содержание, и такие же крепостные, как ты, оброк платят.
– Правильно-то платят, только Царство Небесное силою берётся. А откуда у вас силы будут, если на всём готовом хотите жить и считаете себя свободным? Может ли быть свободным человек, который не видит греха и в нём живёт? Раб-то он – раб Божий, да свободным надо быть от греха. Если хотите быть по-настоящему свободным, то сначала надо избавиться от тяжести.
– И что ты называешь тяжестью? Неужели деньги – тяжесть? – хмыкнул Виктор.
– Такая тяжесть приятно карманы оттопыривает… – вставил своё слово Митрофан.
– Тяжесть греха, – тихо сказал Тихон. – Человек, который такую тяжесть в душе носит, не может быть свободным. В крепости-то я, а душа – Божья, а не барина. И у вас душа есть. И вы решаете, чья она – Мамоны или ещё кого. В этом и свободны.
— Ежели я решу, что хочу быть с Богом, но не готов от денег отказаться, что же мне выбирать надо? — спросил Виктор и внимательно ждал ответа. Он боялся сказать что-нибудь плохое про Бога и церковь, но в то же время ему не нравилось, что не находилось между ними среднего моста, который позволял бы чувствовать себя вольготно, воздавая Богу божье или какой-нибудь откуп.
Тихон сам внимательно глянул на Виктора испытующим и в то же время смиренным взглядом.
— Я не могу сказать… Это как гадать на кофейной гуще. Хотя… можно рассудить на Евангелии, что делать. Я уже говорил, что мне вас жалко, поэтому вам, Виктор Романович, тяжело решить, тяжело-с. Мне выбрать проще.
— А ну, мне погадай, — сказал Митрофан, — пятая страница, пятая строка сверху.
И Тихон, взяв книгу, стал смотреть:
— Я прочту полностью, начиная с третьей: «Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье…»
Митрофан умолк, задумался, а потом сказал:
— Это точно ко мне? А кто судья? Неужто отец мой? … А все-таки умно.
Хотя он не был набожным ребёнком, а даже напротив, вертлявым на всякие проделки, но всё равно прочитанное его остановило в задумчивости и некотором оцепенении. И Виктор подумал, что Митрофан хоть и проказлив, а не глуп. Уже видно, "учёный" был, и за проделки ему доставалось, иначе он бы так не хоронился, когда проказничал.
— А вам прочитать? — обратился Тихон к Виктору.
Тот не отказался и тоже назвал страницу.
— …Ибо не умерла девица, но спит, — прочитал учитель.
Митрофан прыснул от смеха. Виктор нахмурился и пульнул в него заготовленным сухим ядрышком из-под стола, попав тому в большой рот. Митька стал отплёвываться.
— Ну вот, — сказал сердито Витя, — несерьёзно как-то, я что же, на девицу-то похож?
— На малохольного ты похож… — шепнул Митрофан.
— А вы попробуйте с другой стороны подойти к прочтению, — заметил так же тихо учитель, уже садясь за столик напротив учеников.
— В Евангелии надо понимать как в буквальном смысле,  так и метафорой, то бишь переносно. Может быть, под девицей и ваша душа детская имеется в виду, ведь Христос её от смерти спас, то бишь из ада вытянул за ручку. А под сном имеется в виду смерть. То есть пока душа спит — значит мертва.
Тихон перекрестился и дальше уже вёл урок словесности, не прерываясь на вопросы Виктора, который ещё хотел поспорить и которого уже начал как бы нечаянно задирать Митрофан.
Потом Митька рассказал про крепостного учителя, но рассказ его был несвязен, и получалось, что жена у крепостного была дура и повесилась.
Только полную историю Витя узнал от дворовой девки, которая поведала, что Тихон ещё с десяток лет тому назад был выпущен на волю под оброк. Что в монастыре жил, учился, рисовал иконы. Женился, думая, что барин его насовсем на оброке оставит и никогда к себе больше не позовёт, а получалось так, что в церкви местной живописец потребовался, и Тихона вновь призвали. Жена-то его из вольных была и закрепостилась браком. У барина им отдельное помещение выделили, жену к работам не принуждали, хотя она как крепостная обязана на барина работать была, да Тихона щадили. Она только белые хлеба да просвиры пекла. Потом и хлеба для барского стола печь отказалась, мол, только Божья раба и на Бога работать буду. На неё уже совсем косо смотрели, и от взглядов этих она спряталась в своей каморке. Так и нашли её повешенную: не выдержала несвободы, сама решилась поступить по воле.
Витя думал, какую  же тяжесть, наверное, нес Тихон: как от потери своей жены, так и от того, что она оказалась самоубийцей, и нельзя было даже за нее молиться. В тоже время он видел, что Тихон оставался непоколебим в своей вере, не озлобился на мир и по-прежнему по-доброму относился к ним, подопечным своим, ничем не обнажая своей боли. Как будто на душе его не было тяжести, и нес он свою долю легко и свободно, точно имел помощь.
За первые два месяца обучения Митрофан начал вести себя даже как-то развязно. И "бедного родственника" Виктора это чувство начало тяготить. Он начал искать пути, как отделаться от Митрофанушки, уж больно тот оказался прилипчив и неотступен, ему не надоедало все время провоцировать "приятеля". Немного подумав, Виктор понял, чего все-таки больше всего боялся Недоросль и что немного осаждало его или вовсе устраняло. Митька как огня боялся своего отца. Виктор, в то же время, с великой осторожностью относился к нему из-за слухов среди дворни.

Глава X. Мой папенька знает всё
Митька ел яблоко после уроков, которое еще с обеда спрятал в столе. Теперь он с удовольствием грыз его мякоть. Яблоко с осени хранилось в амбаре, поэтому казалось немного мягким и сладким.
Детей кормили хорошо, но еду запрещали выносить из столовой. Множество гласных и негласных правил заставляли ужиматься не только воспитанника, но и самого барского сынка. Последний, хотя и не обладал покорностью и смирением, как, впрочем, и сам Виктор, все же словно боялся чего-то, что может произойти, если он слишком громко крикнет или по-другому обнаружит свою дерзость.
Детей не секли, но Виктор не раз слышал, что высекли того или иного слугу из дворни. Секли даже женщин за какие-то повинности. Секли детей крестьян, но все это не было публичным. Порки боялся и Виктор, хотя барин не должен был сечь дворянина, тем более своего воспитанника, он бы бросил тень на себя за такие проделки.
Митька, наевшись вторым яблоком, хвастался:
— Мой папенька, если ты его разозлишь, тебя как собаку может посадить на цепь. Он однажды так одного посадил…
— Крепостного, поди же? — не удивился Виктор.
— Дворянчика. Тот его собаку нечаянно покалечил. Приехал с прошением, а она неосторожно под экипаж бросилась. Так мой papa не стерпел…
Митрофан продолжил, почувствовав в лице Виктора аудиторию:
— А на именинах попа за бокал водки «Многая лета» петь заставил целый час. Видел бы ты, как выводил! А в другие именины, что были четыре года назад, этого же попа «подрезал». Предложил ему достать со дна ведра золотой. А то ведро водкой было наполнено. Так его еле вытянули из этого ведра. Так и не достал зубами. Эх, а золотой все равно отдали за зрелище. Слыхал ты, чтобы так тешились?
Виктор знал о некоторых помещиках такие слухи и чем  тише себя вели остальные, тем казалось громче слышались случаи безнаказанности и вседозволенности. Как бы не осуждали остальные, но все же и не казалось ничего удивительного, а всё была какая-то свобода, значит, находилось чему позавидовать. Потому что если один вышел сухой из воды, то и другой проделать может тоже самое.
— Ну и что ж с того? — озлобленно произнес собеседник, будто его призывали выразить свое восхищение, а у него, кроме неприязни к рассказчику, ничего внутри не находилось.
-А то, что моему папеньке любая проделка с рук сойдёт.
-Да брось, любая? А тебе сойдёт?
Митрофан так и поперхнулся:
-Дурак, что ли? На цепь хочешь? Или высеченным быть? - он сказал так серьёзно, что Виктор не выдержал:
-Пусть тебя секут. Сам дурак!
-А ты умный, и оба мы соврали, - проговорил Митрофан. -Вот увидишь, папенька разозлится и тебя выпорет, если я скажу.
Витя не знал, верить или нет, но в то же время становилось страшно, что его могут оклеветать.
Каждый месяц в доме у барина случался большой прием, и, как правило, дети не присутствовали на торжестве. Слышалась музыка, разговоры, смех. Раз в неделю был малый приём гостей. Двор наполнялся экипажами, и важные лица приходили к хозяину. Дети могли наблюдать за ними только из окна. Митрофан говорил, что это знакомые отца приезжали играть в преферанс, привозили с собой каких-то женщин, которые смеялись и пели всю ночь. Такие сборища среди дворни открыто называли "чертогоном", потому как сам хозяин так называл эти действа. Помимо малых и больших приёмов гостей, были и совсем малые: почти каждый день к хозяину приезжал кто-то из приятелей.
Однажды Афанасий Михайлович даже представил своим друзьям Воскресенина как своего воспитанника, попросил почитать "Конька-Горбунка". Пришедшие долго смеялись, стоя в прокуренной зале, где чтец постоянно задыхался и сдерживался от кашля. Виктору было неприятно, и в последующие разы он сказывался больным и не шёл декламировать.
Поговаривали, что у хозяина в особом амбаре есть гарем из крепостных девиц, которых он периодически выдавал замуж. Дворня относилась подобострастно к хозяину и пряталась по углам, когда он выходил из своего кабинета. Афанасий Михайлович был хозяин строгий. Соблюдал только видимость церковных постов, от дворни же требовал всегда молиться за своё здравие и соответственно поститься. Неподчиняемость самого хозяина своим же правилам и строгость вызывали искушения и осуждения со стороны собственных слуг. Но в то же время страх быть наказанными заставлял осуждать втайне, к тому же хозяин поощрял донесения: донос мог быть хорошо оплачен.
Виктор чувствовал некоторую гаденькую атмосферу в доме, когда самого хозяина не касались его же установленные правила. На ум ему начала приходить мысль, что так бы мог поступить самый настоящий чёрт: искушать всех вокруг себя.
Больше всего Афанасий Михайлович не любил врунов, то есть не любил, когда ему лично врали. Как-то враз он раскусывал любое враньё, когда ему не хотели докладывать. Обычно посечённых за враньё было больше всего среди дворни. Сплетни, интриги допускались, но только если это не касалось персоны самого хозяина. Его авторитет среди слуг стоял непоколебим. В какой-то мере он даже казался вполне справедливым, но, правда, многими порядками под благовидным предлогом делал жизнь слуг невыносимой, а свою волю, как настоящий барин, ничем не ущемлял.
***
Еще в начале осени новоиспеченным ученикам был нанят немолодой, опытный учитель — немец, которого звали «Иван Карлыч» в глаза, а за глаза  - просто Зельднер или Флюгер. Он был до того худ, что напоминал циркуль на длинных ногах-палках. Его остроносое лицо четко ловило все нужные интонации в классе.
«А, мерзкая малчишка!» — говорил он, когда за спиной происходило неестественное шуршание бумаги или молчаливая перебранка.
В один шаг он буквально повисал над Виктором, который упирался глазами в зеленую ткань стола, где лежал лист бумаги с кляксой.
— Гадкий малчик, неаккуратный!
К Митрофану он обращался благосклонно, как к барчонку, отчего заставлял Виктора роптать про себя, а  Митьке открывал дорогу для новых проделок, хотя тот не меньше Вити ненавидел строгого и антипатичного учителя.
На этот счет Виктор сочинил сатиру:
Флюгер - морда поросячья,
Журавлины ножки;
Той же чертик, что в болоте,
Только подставь рожки!
Зельднер преподавал немецкий, географию, арифметику, а также немного учил римскому праву и латинскому языку. И проработал уже как три месяца, когда, очевидно, достал своим постоянным повисанием над головами учеников и заглядыванием им в душу. Постоянным воспитанием: “Ах вы, грязные малчишка! Знаю о чем думаете! Вам нелзя отвлекатся, а то вырастите ополтусами!”, “Митрофан  - способный мальчик, но ленивый,  он должен  не смотрет на Виктора и не смотрет в окно, а учится. Станет тогда барином”, “Виктор - дармоед! Вообще нельзя такому малчишке постоянно отвлекатся на книжки, никаких сказок! Глупость, вздор! Учи серезные предметы! Не возмут в гимназию!”.
Несмотря на молчаливую вражду, Митрофан и Витя сговорились подшутить над сухопарым учителем, проучив его за уроки, которые называли "мытарствами".
Митрофан был младше Вити и прилип к нему, как мог бы прилипнуть младший к старшему брату. Митька привязался к своему соседу, становился с ним более откровенным, его неприязнь таяла с каждым днем, хотя гадливое поведение осталось прежним. Виктор невольно зарабатывал авторитет тем, что не прогибался под наследника или стремился сам ему угодить, как дворня. Поэтому подговорить Митрофана не было таким уж сложным делом.
— А если даже папенька узнает, то всё равно не накажет, — брякнул рыжий мальчик.
— А с чего он должен узнать? Думаешь, Флюгер донесёт?
— Мой папенька всё знает, — загадочно сказал Митрофан. — Он может читать мысли…
Виктор несколько скептически отнёсся к высказыванию, потому что не мудрено было знать мысли людей, если у тебя есть повсюду уши и глаза твоих слуг.
Зельднер каждое воскресенье напивался в трактире, расположенном в трёх верстах от барской усадьбы. Он уходил под предлогом посещения церкви, хотя и был не православной веры. Возвращался под вечер, потому что так было обговорено. Никто не мог входить и выходить самостоятельно из барских владений, словно все двери были закрыты изнутри. Это можно было сравнить с фразой из одной книжки, которую читал Виктор: ад - это дверь, которая запирается изнутри. Обычно Флюгера привозил в зюзю пьяным им нанятый ямщик. Боясь строгих нравов барина, он отпускал учителя немецкого неподалёку от усадьбы, и тот, еле волоча ноги, проходил в свою комнату по заднему двору.
Однажды в такое воскресенье, как невзначай, перед дверью на чёрный вход Митрофан встретил Зельднера и вцепился в него, настырно предлагая довести до комнаты.
-О, мой хороший мальчик, сам как-нибудь дойду потихонку, мой любезный, можеш не беспокоится… - еле выговаривал провожаемый.
Но ученик был непреклонен: он поддерживал своего учителя на самой лестнице так, что тот чуть на него не свалился.
— Иван Карлыч, достопочтенный… — после Митрофан загнул тираду из слов, чтобы Зельднер еще больше расчувствовался.
Барчонок услышал какой-то приторный вздох учителя точно тот испускал дух.
— Покорнейше благодарю, покорнейше, могу сам, — отбрехтивался Зельднер, еле волоча ноги по ступеням наверх, между которых путались ноги подпиравшего его мальчика.
На площадке между вторым и первым этажом спрятался за печкой Виктор. По уговору Митрофан должен был завлечь и сбежать, а Виктор — сотворить проделку. Но на площадке Зельднер не отпустил своего ученика. Их ноги так переплелись, что Митрофан по инерции продолжал идти с ним на второй этаж. Попытка отцепить и сбросить руку Зельднера у Митрофана не увенчалась успехом. Пьяный учитель сам того не желая  не собирался отпускать провожающего, боясь упасть.
Дойдя до площадки второго этажа, Митрофан все же выскочил из-под руки Ивана Карловича, когда оказался ниже на ступеньку. Отчего тот просто потерял равновесие и с деревянным скрипом покатился по лестнице, задевая длинными ногами за перила.
Охая и ахая, Иван Карлович начал ругаться заплетающимся языком:
— Оступился, черти возми! Ну, так уж неаккуратно меня тащил!
Митрофан тут же подскочил вниз к Зельднеру, явно испугавшись, что последний мог не на шутку упасть.
— Вы замарались, Иван Карлович… — и начал его снова поднимать, вопрошающе глядя на Витю в углу. Тот в ответ сделал сигнал Митьке из-за печки в виде высунутого кулака, как бы намекая не сбегать раньше времени и молчать, несмотря ни на что.
Длинноногий Зельднер, сгибаясь и потирая спину, повернулся, глядя на нижнюю лестницу, где перед ним стоял Митрофан. Немного замешкавшись, Виктор всё же вышел из своего убежища. Невидимый для ментора, встал за его спиной.  Воскресенин потянул учителя за ногу, так что тот снова упал и покатился до самого подъезда первого этажа, будто мешок уронили.
Счастье Зельднера, что он не переломал себе костей, но, так и не протрезвевший, Иван Карлович снова увидел перед собой фигуру Митрофана словно гриб вырос перед ним. Тот попытался его поднять.
— Не надо, друг мой, вовсе не надо… Все пустяки…
После этих слов, как по мановению палочки, рыжий ученик тут же скрылся через входную дверь. И как бы пьян ни был Зельднер, он все же увидел фигуру еще одного мальчика, бежавшего по ступеням вверх.
Проказники встретились во дворе и долго хохотали над происшествием, напевая: “Флюгер  — морда поросячья,...Журавлины ножки”. Виктор предлагал, что в следующий раз они напишут француженке, гувернантке младшей сестры Митрофана, любовное послание от Зельднера, а Ивану Карловичу — от француженки, и пусть они косо смотрят друг на друга.
Казалось бы, от невинной проделки никто не пострадал, Бог миловал, и учитель не сломал себе ног, но всё же в понедельник Зельднер был на уроке хмурым и учинил допрос Митрофану:
— Где моя записная книжка? Ты же меня в воскресене провожал, значит, знаеш, где она?
— Не знаю, ей-Богу, — клялся Митрофан, опустив взгляд.
— А ты, дармоед, — обращался Зельднер к Виктору, — куда спрятал? Знаю, всё - ваши проделки, дурная малчишка!
— Не брал я, хоть застрелите… — говорил сухо Виктор, уставившись виновато в зелёную ткань парты.
— Посмотрим-посмотрим, — лукаво смотрел на Виктора ментор.
Мальчики знали, что по этой книжечке Флюгер всегда их учил. Там были выписаны и немецкие глаголы, и правила, и другие полезные для обучения вещи, которые требовалось зубрить наизусть. И всегда он смотрел в нее, когда задавал уроки, и ругался, если ему отвечали с отступлением. Среди записей имелся также полный расход Ивана Карловича по дням, который он аккуратно вписывал с другой стороны, оттого и носил всегда с собой книжку.
Поискав книжку еще дня два, Зельднер отправился к Афанасию Михайловичу на аудиенцию. Не без некоторой робости он объяснил барину, что в прошлое воскресенье потерял записную книгу по немецкому языку, что его по лестнице провожал Митрофан, а Виктор, черт его побери, подставил подножку, а потом выкрал книгу. Все это Иван Карлович произнес как-то ломано и осторожно. Он просил проверить комнату Воскресенина на предмет записной книжки, потому что без нее было затруднительно вести урок.
Афанасий Михайлович, поначалу внимательно, не без ясности на лице, слушавший притчу, к концу помрачнел:
— Что ж, ты, батенька, удумал? Сделать обыск? В моем доме не воруют! Думаешь, мой воспитанник взял? А почему сразу он? Может, и сынка моего обвинить вздумал...
— Ох, Афанасий Михайлович, Митрофан — хороший малчик. Он-то как раз мне помог… Я не думаю, что он взял.
— А Виктор, воспитанничек мой, которого мне на поруки дали, плох?
Зельднер опешил.
— Что вы! Он хорошо учится, но мог нечаянно взять. Малчишки в этом возрасте ленивые, не хотели учится, вот и спрятали куда-нибудь. Все-таки это не ценность какая-то, продат нельзя…
— А что же вы, любезный, делали на черном входе в воскресенье?
— О, Афанасий Михайлович! Знаете, я посещаю церковь… Я каждое воскресенье стараюсь не пропускать.
— Оно и видно, что не пропускаешь: так за воротник и закладываешь каждое - то воскресенье, до церковки и не дошел, — хмуро и остро поднял на Зельднера свой темный взгляд Пиргорой, так и прибив его к стене, что тот даже немного опустился с высоты своего роста и как-то уменьшился. — Да и ничего тебе там делать, ты же вроде как не той веры, чтобы туда ходить, самое тебе место в кабаке.
Учитель немецкого не ожидал такого подвоха и принял к сердцу распекание. Но он был горд и в какой-то момент снова выпрямился.
— Афанасий Михайлович, я требую обыска и разоблачения, иначе я не смогу построит свой урок. Учеба прежде всего!
— Ах ты, мерзавец! Посмотрите на него! Разоблачения ему захотелось, а не ты ли за чужой женой увертывался? Что ж ты за ней все ходишь, не надоело еще? Или тебе незамужних не хватает? Ладно уж, напиться один день в неделю и не грех, а вот за чужое сам взялся, а теперь на других клепаешь, что твое взяли.
Зельднер, и без того обычно имеющий красноватый оттенок лица, побагровел и в то же время замолчал, все раздумывая, как Пиргорой мог об этом узнать. Ведь никто же не мог донести о свиданиях его с женой одного мещанина. Он встречался с ней тайком в том же трактире, где и напивался пьяным, когда она не приходила. Если только кто из слуг в трактире мог рассказать крепостным, а те барину... Да только и дела до его персоны ни слугам, ни крепостным не было. А из расходной части книжечки нельзя вывести самостоятельно такую историю. Сам же Зельднер не мог в ту минуту подумать, что барин будет ее читать, потому что уважал его как справедливого и властного помещика, который не опустится до такой мерзости.
— Еще мне расскажи, как ты в прошлом году у своего барина украл полтинник, якобы что ученик книги изорвал, а ты сам их в печку-то побросал. Да и где правда? Откуда же я знаю, что ты сам свою поганую книжечку в огонь не бросил?
Зельденер еще больше покраснел, начал мямлить, что так и дело было, что это была его зарплата за обучение и компенсация за то, что мальчик-хулиган вовсе за книгами, вверенными, не следил и изорвал их, что они никуда не годились. Но все же, что преподаватель сжег книги, знал только он сам и никто больше.
Длинные ноги Ивана Карловича слегка подкосились. Он сразу снова стал сутулиться и сел в кресло с разрешения барина, а точнее, в него плюхнулся.
— Ну вот, любезнейший, убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову. Учишь ты поганенько, учеников своих малых не уважаешь и не любишь, — уже встал сам Пиргорой и, все приближаясь, в глаза говорил учителю немецкого, — а для обучения важно не только себя любить, но и учеников. Ты, конечно, на хлеб себе зарабатываешь, да только как бы этот хлеб у тебя в горле не застрял, если ты его не заработал как следует. Чему ты научишь, если воспитанника и за ученика не считаешь? Я в обучении не терплю рангов, так и моего оболтуса ничему не научишь, а все будешь ему хорошие оценки ставить да хвалить! А чтобы не думал, что у нас воры завелись, то можешь обратно свою книгу паршивую получить. Думал я ее придержать да посмотреть, как ты себя поведешь, и вижу, не ошибся. Знаешь ли ты, где она была?
Зельднер смотрел немигающим взглядом на Пиргороя, растерянным, уничтоженным. Он боялся произнести слова, думая, теперь его ложь была направлена против него, а правды уж совсем и не было.
— Потерял ты ее, злодей, на лестнице, а дворник еще в воскресенье нашел. Сжечь бы ее, проклятую, да только ради справедливости и твоего куска хлеба отдаю.
Пиргорой подошел к письменному столу и из ящика вынул красную записную книжку. Он протянул ее учителю, который сидел в полуобморочном состоянии.
— Да бери же, возьми себя в руки, а то прикажу холодной водой окатить! — барин тряс книжку, протягивая ее своему посетителю.
Зельднер взял ее ослабевшими пальцами и не глядя положил в карман.
Пиргорой вышел, открыл дверь своего кабинета и произнес:
— Фомка!
Лакей в ливрее тут же предстал перед барином.
— Помоги господину Зельднеру встать и выпроводи его. Расчет я назначу, принесешь ему. И пусть убирается на своих длинных ногах куда подальше.
— Сию минуту прикажете его рассчитать и выпроводить? Теперича вечер, а там и ночь!
— Конечно! Нечего время терять. Пусть и убирается в ночь. Время свободное.
Глядя на растерянное лицо бывшего учителя и почувствовав, что гнев отпустил, Афанасий Михайлович сел в свое кресло и стал покоен.
Иван Карлович напротив казался жалким в тот момент. Он хотел даже упасть в ноги барину от переполнения чувств, да только не получилось. Фомка тут же его поймал, зная, как барин не любит всех этих слезливых и уничижительных сцен. Афанасий Михайлович всегда старался проявлять трезвость мысли и справедливость, но никогда не занимался милосердием, поэтому требовал, чтобы никто не докучал ему лишними, на его взгляд, прошениями.
— Да как же-с! — как будто очнулся Зельднер. — Я же потеряюс в темноте, меня волки съедят! Хоть экипаж прикажите подат…
Казалось, что тот вот-вот расплачется.
Глубоко вздохнув и изобразив на картинном лице гримасу отвращения, которая сделала барина постаревшим на десяток лет, тот сердито сказал, будто чтобы его больше не раздражали:
— Волков у нас тут отродясь не было, не надо выдумывать… Ладно уж, переночуй, но чтобы поутру тебя не было. Без экипажа обойдешься.
Зельднер вздохнул с облегчением, пошатнувшись, откланялся и вышел. Следом за ним, будто сторожевой, вышел слуга.
Уже утром старого учителя не наблюдали. Но день у Виктора с Митрофаном не прошел зря. Пока не нашли нового учителя, занятия вел крепостной живописец. А уроки французского и пения преподавала француженка-гувернантка. Первое заключалось в чтении французских готических романов Анны Радклиф, а второе — в свободном пении разного рода французских песенок и русских народных, которые знали сами ученики. При этом гувернантка ничего не имела против пения Виктора, поскольку, видимо, в нем не разбиралась в принципе, да или попросту была сама глуха. Митрофан постоянно стремился спародировать пение Вити, отчего все время срезался и даже в какой-то момент охрип.
Узнав, что Зельднера уволили, Виктор задумался, правильно ли они поступили с Митрофаном. Не потеряйся бы злополучная книга, Иван Карлович по-прежнему вел бы уроки. Его все-таки было жалко, и Воскресенина еще некоторое время терзало чувство вины перед долговязым учителем, в отличие от Митрофана, тот был очень рад, что все так  замечательно получилось и его даже не наругали за проделку. Отец, наоборот, похвалил мальчиков, что те нашли повод обличить неумного ментора и  найти того, кто действительно будет преподавать, а не  искать любимчиков и лебезить перед ним.

Глава XI. Пустые фантазии
В письмах Виктор уверял мать, что он приедет на Рождество. Весточки приходили раз в месяц. В одном из них сначала сильно, а потом слабо выражалось опасение за здоровье Вити, и, наконец, Надежда Алексеевна сдалась, разрешила приехать на святки в деревню. Григорий также должен был явиться издалека.
Несмотря на долгую дорогу и морозный воздух, погода стояла прекрасная. Солнце радостно освещало путь. Дом, который некогда казался громоздким и неприветливым, теперь выглядел как-то по-родному, тепло. По-прежнему топились только две комнаты: столовая и спальня. По-прежнему Матреша ухаживала за Витей и не сводила с него глаз даже ночью как луна, которая молча смотрит за спящим и никогда сама не засыпает. И мать, по-прежнему добрая, грустная, растерянная, не знала, что сказать сыну, когда его увидела, потому что все её опасения из-за дороги были развеяны.
Она с ним практически не говорила. Он всегда казался ей странным, отрешенным, какой-то скрытой чертой ее собственного характера, в которой боялась признаться, не представляла, как исправить, страшилась себя обличать и поэтому очень снисходительно относилась к странностям сына. Мысленно надеялась на добрый исход и молилась про себя, прежде всего Николаю Чудотворцу и Казанской Божией Матери, как о неисправимом своей силою грехе.
Григорий предстал офицером. Слаженным и особенно высоким казался в военной шинели. Он был уже не гимназистом, а рослым мужчиной, который говорил по-взрослому, поэтому Витя даже робел, находясь рядом. Мать по сравнению с ним казалась маленькой.
Они сидели за столом, пили чай. Витя чувствовал одновременно воссоединение и, в то же время, ощущение того, как далеки они стали друг от друга с братом, как не хватало фигуры отца за столом. Его не было с ними, но о нем вспоминали.
Григорий сказал: «Пусть Витя выйдет, это не разговор для него…». И тот вышел, только все равно в соседней комнате он старался уловить все слова через закрытую дверь. Старший Воскресенин на чем-то настаивал и даже ругался, но как будто не на мать, а на ситуацию. И Виктор холодел от подозрений, что имение будет заложено, ведь для это означало стать бедным, почувствовать себя рабом обстоятельств.
Наедине брат разговаривал с ним и расспрашивал как Витя относится к нему или иным вещам, и, несомненно опять, разговор зашел о том, кем нужно стать и как жить:
— Ну, брат, больше не шалишь? Мать говорит, что Афанасий Михайлович тебя хвалит за прилежание, за то, что не дерешься с его-то сынком. Значит, образумился всё-таки. А помнишь, как ты маленький был и всё рисовал на стенах, а сам на чертей валил?
Гриша посмеивался:
— Поступишь в гимназию, а там смотри, иди на военную службу, я уж тебя пристрою.
Мальчик молчал и начал отковыривать щепку от стола.
— Что же ты молчишь?
— Куда же мне до вас! - заноза вошла в палец, но больно не было. - Если бы мог, то я бы чертом стал… Разбогатеть хотел бы… если бы можно было.
Григорий оторопел, но не сдался. Он сначала рассмеялся, потом стал настаивать на своем:
— Что у тебя опять за фантазии? Мал еще. Хватит чепуху пороть. Может, ты уже будешь брать ответственность?
— Если бы у меня был миллион, мне не нужна была бы ни служба, да и учиться мне тоже не нужно было бы, - Витя стал грызть указательный палец, чтобы вытащить щепь.
Тут все-таки Григорий не выдержал:
-И я тебе не нужен, и мать тоже тебе не нужна?
Из двери вышла Надежда Алексеевна, очередь которой была сидеть в соседней комнате, и, встав на колени и оторвав пальцы от лица, начала целовать руки Вити:
— Не стоит, сынок, не стоит. Пообещай перед образами, что выкинешь мысли о богатстве.

— Да как же! - возмутился младший Воскресенин уже не чувствуя боли, но неподдельный страх матери остановил его в дальнейших рассуждениях, а он хотел ей сказать многое.
Например, что он точно знал, окажись они богаче, то не прозябали бы здесь в дыре, что не надо было продавать скарб, платья матери, дорогие ей безделушки и ехать в глушь. Она бы точно гордилась им, если бы он разбогател. Она бы даже не гордилась так Гришей, потому что старший брат всегда был разумен, и ему казалось не нужна поддержка и любовь, как Виктору. Гриша сам мог проложить себе дорогу. Витя всегда ощущал, что мать любит его больше, чем брата и поэтому желание благодарности двигало им в мыслях о богатстве.
Надежда Алексеевна и сама понимала, что нежнее относится к неразумному сыну, в которого всегда вкладывала больше заботы, и малейший успех которого могла видеть как свою заслугу, впрочем, как и видела в недостатках любимого сына свои собственные недостатки.
Григорий встал со стула и начал лихо ходить по комнате.
-Ты такой же как и отец, он тоже все хотел разбогатеть и вот смотрите, что наделал!
Мать просила Гришу не ругаться на отца, а тот как будто еще более злился и говорил, что отец оставил в наследство долги, влез необдуманно в дело, которого не знал и которое прогорело, не могло не прогореть. Романа Викторовича самого обманули, но расплачивается вся семья, а старшему сыну приходится хлопотать. Накопленные семейные деньги пошли по ветру, это стало известно только недавно, когда поверенный пришел с записанными долгами различным мастеровым людям да арендатору, у которого снимали помещение, чтобы организовать дело по производству кожаной обуви по наущению одного мошенника. Мошенник же этот, кстати сказать, не одного человека провел за нос, а нескольких, да и умер. Дело не пошло, потому что случился неурожай, и обувь стала никому не нужна, когда хлеб продавался задорого.
— Вот тебе и заработал миллион… — развел руками Григорий.
Мать не плакала, но закрывала уши Вити, чтобы тот не слышал, как Григорий ругается: то на отца, то на мошенника, то на мастеровых, которым были должны.
Вечером, укладывая Витю в постель напротив своей, мать попросила не винить Григория, ведь на него действительно многое свалилось, как и на нее. Напоследок она сказала, что хочет, чтобы Витя не становился как отец и не пускался в необдуманные предприятия, которые сулили большие деньги.
-Я благодарна Богу, что Григорий рассудителен и трезв, и буду молиться за тебя, чтобы ты не мечтал о быстрой наживе.
С матерью Виктору совсем не хотелось спорить, и он не спорил, не рассуждал, как это получалось у него со старшим братом. Но больше всего Вите не хотелось ехать обратно. Он так устал от чужих правил, от того, что все время чувствовал, как его ограничивали, как ему приходилось сдерживаться, чтобы не запротестовать. Дома он расслабился, начал оттягивать отъезд и только ощущение неизбежности заставляло думать и страшиться скорейшего отбытия из дома.
— Прошу, Христом-Богом заклинаю, не будь как отец, — прощалась с ним мать. Ей самой сложно давалось расставание. — Я тебя везде буду ждать, хоть в деревне, хоть в городе…
— Мама, если ты продашь имение, то мы будем нищие. Не надо это делать.
— Да мы уж и так не богатые, сынок. К тому же, уже всё произошло: что с долгом и с имением, что без долга и имения — это одно и то же.
— Не надо, мама… Я тогда сбегу, — Витя уже готов был требовать и даже драться с Григорием, если потребуется, когда тот будет настаивать на продаже.
— Не буду, — покорно уверяла мать.
Они не могли отпустить друг друга, не могли договориться. А когда сани с Виктором уехали, то в морозном, блестящем воздухе, словно в паутине, застрял вопрос о дальнейшей судьбе усадьбы.
Потом, через месяц, от матери пришло письмо, как бы вдогонку. В нем она по-прежнему умоляла Виктора быть послушным и говорила, что приедет погостить к Григорию. Витя ощутил, что за всеми словами кроется что-то неприятное для него, о чем не говорилось, и ему еще больше хотелось сделать все наоборот. Он чувствовал, как хочется обратно вольной жизни.
После того как появился новый учитель, стало еще невыносимее. Старый, скучный педагог, который на деле был вкрадчив, но казался отчего-то злее Зельднера. Он буквально выворачивал душу из учеников, добиваясь от них зубрежки и дисциплины.
На масленицу учитель объявил, что время поста — самое подходящее для обучения, и поэтому они налягут на предметы для вступительных экзаменов ещё сильнее.
— Скорее, это он на нас наляжет так, что мы уже не встанем, — тихо обратил внимание Митрофана Витя, как может пропищать мышка за плинтусом.
Борис Кастанаевич, как будто услышав из коридора замечание, вызвал Виктора и заставил его учить параграфы из учебника истории, хотя впереди была Масленичная неделя, когда занятия не проводились, потому что организовывались гуляния и игры перед Великим постом.  Новый учитель стращал, что на уроках Виктор у него будет всё время на коленях стоять, а писать на полу, если не ответит ему в любое время, когда они столкнутся на празднике.
Вите не так давно исполнилось одиннадцать лет. Внутри всё переворачивалось, будто бы самые неосознанные годы — безоблачные и лёгкие — оказывались где-то за плечами. Чем более он взрослел, тем более чувствовал, как тучи сгущаются над головой, а мечта превращается в бесцветный сон.

Глава XII. Тайное общество
Великий пост начался с невероятной тишины в доме Афанасия Михайловича. Всё как будто умерло в нём. Не слышался шепот дворни, скрип половиц прекратился, потому что гостей больше не приглашали, а Афанасий Михайлович не устраивал «бесогона». Только ветер иногда завывал по щелям и углам большой усадьбы.
На первый взгляд чудилось, что стало легче учиться, но такое невероятное уныние свалилось на Виктора в эту пору. Казалось, больше не надо думать о еде, но о ней-то как раз думалось в первую очередь. Его желудок вечно урчал. На завтрак давали чай и ломтик хлеба, на обед были пустые щи с квашеной капустой да снова серый хлеб. Ужин — опять чай да картошка с капустой и клюквой. Раньше можно было хоть получить котлеты, тефтели и другие мясные и рыбные кушанья, которые хоть как-то приносили разнообразие в пищу, хотя и были довольно просты, но приготовлены день в день, хотя зачастую некоторые помещики кормили своих гостей отлежавшимися несколько дней на леднике блюдами. Да мать присылала сладких гостинцев или денег, чтобы их купить. Но последнее письмо содержало только наставления и никакой материальной помощи.
Вторая и третья неделя поста прошли мучительно, нервно. Виктор подозревал, что Митька где-то берет колбасу. Обоняние его обострилось: от Митрофана несло чем-то мясным на уроках, но он никак не мог понять, в какой момент времени происходит поедание колбасы и где она, в принципе, лежит. Виктор знал, что достоинство не даст ему украсть, но можно было схитрить и обмануть.
Раньше мальчики в аккурат убегали с занятий как только кончалось время. Уроки казались постылыми и неинтересными, особенно от Кащея, как они прозвали Бориса Кастанаевича. Теперь же Виктор по вечерам начал оставаться в учебном кабинете и писать на бумажке загадочные письмена. Недоросль заметил мин действо и пытался несколько раз выкрасть листки, но потом возвращался. Сначала просил насмешливо их расшифровать, а на отказ Виктора комкал бумагу и бросал в неразговорчивого собеседника. Тот аккуратно подбирал комок, выпрямлял лист и снова принимался писать, ломая зрение под тусклым светом свечи.
Видно было, что Митьке скучно, и самому опостыли синие вечера, глухая пустота коридоров со сквозняками и холод ранней весны.
— А ну, — сказал Митька, сморщив бледное лицо, на котором так и не пропали веснушки, — научи меня, чему ты там пишешь…
— Я пишу то, что тебе знать не положено, — насупившись, ответил Витя, — а потом и рисовать начну…
Митька издал сильный вздох, что говорило о его заинтересованности.
— Но есть одно условие…, когда я смогу тебе рассказать, - прошептал заговорщицки Воскресенин.
В ответ лишь Митька издал еще один вздох, который упал вниз и растворился в глухом воздухе. Как и прежде, слышалось только шипение свечки.
— Мы организуем тайное общество с нашим тайным языком.
И тут Виктор уже на ухо Митрофану стал плести правила общества, убеждая его, что надо действовать заодно, что Кащей никогда не узнает, что о нем думают, и главное - Митрофанов отец тоже ничего не узнает. То будет проделка, о которой будут знать только они.
Митрофан не двигался и даже не дышал от волнения.
— Но… у нас должна быть своя тайна, она свяжет. Если ты ешь скоромное, то должен признаться, я тоже хочу. Иначе ничего не получится, мы должны быть равны.
Митрофан мялся в нерешительности. И только когда Виктор уже начал уходить, признался, что сосиски и колбасу носит один крепостной.
— Но только ты не подумай, он их не у папеньки из погреба берет… Если бы папенька узнал, то будет лютовал бы. У меня свои деньги есть от крестной. Васька мне в лавочке купил еще на Масленице.
Тайное общество провело первое собрание. Той же ночью Митрофан и Виктор пировали как короли. Они откопали Митькины запасы, которые тот прятал далеко под сараем, и вместе с мочеными огурцами и уже не такой ненавистной кислой капустой ели, закусывая медовыми пряниками. Но, к разочарованию Митрофана, Виктор не стал раскрывать секрета письменности. Более того, наевшись, он вообще перестал что-либо писать.
— Ах ты плут! — возмутился Митрофан.
Один член тайного общества начал обвинять второго во лжеучении, но тому нечего было ответить, потому что Митрофан боялся, что Виктор может на них донести. Поняв, что второй член тайного общества верен своему слову, между Митрофаном и Виктором завязалась молчаливая потасовка, в результате которой капуста Виктора всегда была то переперчена, то пересолена, и Витя, кроме хлеба и воды, ничего не ел. С хлеба можно было стряхнуть крошки перца и соли, а воду налить без Митькиного присутствия.
Витя знал, что объяснения, которые он написал, разочаруют Митрофана. К тому же, после этого тот не даст больше колбасы, поэтому и замолчал. Но продержавшись еще две недели поста голодным, он начал мстить Митрофану: подставлять ему подножки, давать подзатыльники. Гордость не позволяла Виктору просить еды и унижаться перед барским сынком. Однажды Виктор из ненависти к своему положению, скованности в любых действиях, плюнул в чай соседу, когда тот не скрываясь перчил ему в кружку. По выходе из столовой обиженный и глупый Митрофан плюнул Виктору в грудь и увидел, как глаза соперника зло смотрят ему в лоб, а лицо искажается в ненависти.
Лакей не сразу понял, что происходит. Он только слышал долгое пыхтение за дверью, будто кто-то волок тяжелые мешки. А когда вышел, то увидел странную картину: Виктор, сидя на Митрофановой спине, ехал буквально на нем и с остервенением бил по шее и голове. В то время как барчонок, закрыв голову руками, делал вид, что ползет по коридору и брыкаясь ногами. Он всячески прилагал усилия сбросить обидчика, вертясь под своим наездником. Оба старались пыхтеть как можно тише.
То, чего боялся Виктор, случилось: его вызвали к Афанасию Михайловичу. Не сразу, а только после того, как он просидел на хлебе и воде двое суток, к чему было уже не привыкать. Драки в доме и без того запрещенные, в Великий пост оказывались недопустимы.
Барин располагался в своих креслах, мрачный, как надгробный камень. Подперев одной рукой лоб, он сидел как туча, и видно было, что время без развлечений ему самому неприятно. Щеки его, как всегда висячие и одутловатые, были алыми, нос также красен. Темные бакенбарды висели клочками, точно были приклеены. Пиргорой не носил ни бороды, ни усов, но и не следил за тем, что они успели отрасти. В зеленоватом бархатном халате с отвернутыми квадратными краями на белую рубашку он внушал солидный вид. В кабинете пахло крепким алкоголем и табачным дымом.
Перед барином стоял бледный мальчик, тоненький, как спичка, вытянутый за более чем полгода обучения, со взглядом, упавшим на пол и потерявшимся где-то в темном блеске паркетных досок потустороннего мира.
Виктор уже ни на что не рассчитывал. Разговор должен был идти по тривиальному руслу, после чего мог последовать только отъезд, от мысли о котором Витя одновременно холодел от ужаса, как о позорном завершении учебы. Ведь он так лелеял надежду об осуществлении мечты жить с матерью и братом, как и прежде, и ни в чем не нуждаться. Он мог повести своих близких, поэтому надо было удержаться и заставить себя признать поражение, стать убогим и покаяться. Виктор пришел с извинениями, но не мог выдавить их из себя и поэтому молчал.
— Ты что ж это, голубчик, творишь? — тяжело поднял лицо хозяин, поддерживающий прежде голову рукой и откинулся на кресле. Он спросил стоящего перед ним мальчика так любезно, словно только что подковырнул затвердевшую рану
— Устал… Жрать хочу, — небрежно бросил Виктор и услышал, как громко выдохнул барин.
— Все постятся, и ты постись как положено, — снова любезно продолжал Афанасий Михайлович.
— Осточертело все, — буркнул ответчик.
Послышался скрип кресел, но Виктор не поднимал взгляда.
— Ты честен, за честность тебя можно похвалить. Не люблю, когда мне врут. Хорошо, что не лукавишь, а то мигом отсюда уже вылетел.
Бульканье прервало речь хозяина. Пиргорой опрокинул налитую рюмку и снова продолжил разговор. Он грузно встал из кресла и направился к Виктору, разглядывая стоящего. Тот казался болезненным, но в то же время Афанасий Михайлович отметил про себя, что Виктор явно повзрослел и боится быть выгнанным, несмотря на откровенность.
— Будь любезен, скажи, пожалуйста, за что ты мутузил моего оболтуса? Если он что-то натворил, то я его накажу.
Но Виктор стоял, покосившись в темный, словно медовый, паркет. Член тайного общества обязан был молчать.
— Ну что же ты, — повысил тон Пиргорой, и уши его затряслись, — если не скажешь, сам будешь наказан.
Виктор вздрогнул после слов о своем наказании и подумал, что, наверное, вот тут уже всё пропало. Как незаметно увидел что-то на паркете: темная кисточка ослиного хвоста пронеслась перед его глазами. Мальчик невольно подумал, что Поглумиха пришел над ним смеяться, и решил было придавить хвост туфлей, если будет на то возможность.
-Что ж ты все молчишь?  Я с кем разговариваю, подними голову!
Воскресенин, покорный судьбе, поднял взгляд очень быстро, но замер от увиденного. Вместо лица хозяина кабинета находилась козлиная голова. Точнее, поначалу так показалось, потому что у Афанасия Михайловича торчали из головы два толстых, загнувшихся рога; на них были даже кольцеобразные неровности, как у самого настоящего козла. Лицо же практически не поменялось, оно стало только краснее и как будто толще. Уши по-прежнему стекали и только поалели на мочках. Кисточка хвоста так же принадлежала ему. Хвост выбивался из-под пола халата, едва соприкасаясь с паркетом. Одна из ног Афанасия Михайловича стала козлиной с толстым черным копытом, она буквально резко выросла из сапога, который точно растворился в воздухе.
Ходя взад и вперед перед Виктором, он переваливался с боку на бок за счет того, что другая нога хозяина, как и прежде, оставалась вполне человеческой и помещалась в кожаный черный сапог. Слышался стук копыта при ходьбе и виделись белые царапины следов на темной поверхности пола. Кисточка хвоста падала каждый раз на паркет, когда хозяин опирался на нормальную правую ногу. Когда барин повернулся к Виктору спиной со сложенными руками, мальчик обнаружил темные словно кровь острые ногти на руках, завязанных сзади на узел.
Мальчик даже забыл, как он хочет есть, и только исподволь наблюдал.
— Итак-с, — обернувшись, хмуро спросил Афанасий Михайлович, — придётся с тобой по-другому поговорить. Я люблю молчунов, но когда мне не отвечают, нахожу в этом неуважение. Тут я устанавливаю правила, и я их нарушаю. А твоё дело — слушаться. Ты думаешь, что тебя домой отправлю? Ну нет, погоди, это будет отлынивание от наказания. Сначала накажу, вот выпорю тебя… Мне нужно знать, кто зачинщик и почему вы подрались.
Угроза Афанасия Михайловича поркой оглушила Виктора. Как бы вторая вспышка молнии произошла за вечер.
— Ну, что ты на это скажешь, паршивец?! — грозно произнес хозяин, которому надоело ждать ответа.
Виктор, думая о своем и не желая отвечать на вопрос, спросил:
— А чертей в аду тоже пороли? Вы там бывали? Расскажите, как стать чертом.
Последний вопрос повис в мыслях Виктора: не наступал ли сам Афанасий Михайлович себе на хвост, но он скромно умолчал об этой уже менее значимой, детали.
Пасмурный Афанасий Михайлович даже немного опешил от столь неожиданного вопроса:
— Ты что, братец, белены объелся? Или скажи, что ты видишь?
Витя снова опустил глаза в паркет. Казалось, что он стоит над адом, и стоило только вглядеться в глубину темного муравьиного цвета паркета, чтобы разглядеть, что делают черти в глубине. Строго сказал:
— Я вижу ваши… рога… копыта и хвост, — шепотом произнес Виктор.
Афанасий Михайлович будто бы, чтобы удостовериться, ощупал когтистой рукой один из рогов, посмотрел назад и, убедившись, что хвост действительно торчит из-под халата как шнурок, испытующе стал вглядываться в Виктора. Тот не смотрел в глаза собеседнику, а уставился на один из портретов на стене, где, как ему казалось, висело изображение черта. Но, правда, в таком виде оно там и раньше было, просто словно не осознавалось, что это был черт, а не человек, уж больно хотелось повернуть как в ту, так и в другую сторону.
— Ну, ежели так и ты хочешь быть чертом, то тебе надо прямо вон в ту дверь обязательно зайти. Обычные люди там видят библиотеку, но раз ты мой образ тайный разглядел, значит, там всё тебе расскажут. Так что ступай. О дисциплине тебе точно растолкуют и как слушаться надо.
Но Виктор стоял, не шевелясь.
— Оглох ты что ли? Пошёл, я говорю! Да пошевелись ты наконец!
Хозяин подошел к мальчику и аккуратно, даже несколько нежно подтолкнул отрока в шею, словно боясь ее сломать. Тот почувствовал на своей коже горячую, буквально раскаленную ладонь и послушно пошел по направлению к внутренней комнате. Витя услышал сзади, когда уже заходил в дверь:
— Секут, братец, и людей, и чертей, особенно тех, кто с первого раза не понимает.

ЧАСТЬ 2. Нераскаянный

Cain by Friedrich Rehberg, c. 1791
И скроется он от лица Господня,
Изгнанник и скиталец на земле…
.
Джордж Гордон Байрон
Каин
'''Мистерия'''
Перевод И. Бунина

Глава I. Гвоздь в притолоке
— Пусть он будет мертв, как гвоздь в притолоке, — заметил Михей Андреевич Коростелев, как будто вбил гвоздь, который никогда не будет вынут из гробовой доски.
Хозяин был англоманом, он уважал всё английское: произведения литературы, порядок вещей; наконец, курил только английские сигары и табак, хотя тот не был сделан в Англии.
В его кабинете висели портреты английских писателей, в частности, на одном из них можно было угадать лорда Байрона. Помещение, в котором сидел хозяин, оказалось заставлено различными антикварными безделушками в англоманском стиле. Золотой орнамент выделялся на тяжелых красных обоях; такой же тяжеловесной деревянной мебелью была обставлена комната. Где-то в углу стояли гигантские резные часы, массивный золоченый маятник которых отсчитывал каждую секунду присутствия уважаемого гостя.
В кресле сидел молодой человек, сын Коростелева, Иван Михеевич, и покуривал сигару. Он даже скорее выдувал из нее дым. При любой сильной затяжке Коростелев-младший начинал кашлять и задыхаться. Но и не курить он тоже не мог, поскольку сильно нервничал. Встреча должна была решить судьбу как оппонента, так и его самого.
На дворе стоял вечер, окна оказались прикрыты тяжелыми темно-зелеными шторами с кисточками. Зажженные на стенах светильники создавали еще более интимную обстановку. Присутствующие находились словно в одной большой кровати, прикрытой балдахином.
— Михей Андреевич, — тихо раздался голос гостя, сидевшего в глубоком кресле напротив и внимательно слушающего все мысли собеседника, который до этого так твердо и зло прибил к притолоке неугодного ему человека. — Я думаю, что можно не убивать человека, а просто стоит поменять ему взгляд, тогда он сам уходит с горизонта. Проблема в том, что у многих взгляды меняются только после смерти. Предлагаю более интересный вариант: Владимир Альбертович, по-прежнему будет ходить по нашей грешной земле, но больше никакого отношения к вашему дому он иметь не будет, а все слухи рассосутся как бы сами собой.
— Вашими устами да мед пить, Вавилон Вавилонович.
— Я слышал, что он убил на дуэли одного важного господина.
— Это был его товарищ, они вместе служили, но тем не менее этот подонок нарушил честь мундира и устроил дуэль. Альберту Ивановичу можно посочувствовать, что его сын оказался недостоин офицерского звания. Думаю, что он бы также хотел, чтобы сын больше не марал его имени, — продолжил невозмутимо Коростелев-старший.
— Я не обещаю, что Владимир Альбертович не покинет этот мир, но, возможно, его смертный грех всё же задержит его на земле. Он станет смирен, как овечка, и уйдет сам собой из вашего круга. Но вы говорили, что Иван Михеевич должен ему денег. Это так-с?
Коростелев-младший тут же закашлялся, так как глотнул сигаретного дыма слишком много, отчего тот неловко комком прошел в горло и вышел через нос. Глаза Ивана Михеевича заслезились.
— Это позорная страница жизни моего сына, но тут уж ничего не поделаешь. Денег нам не жалко, но мерзавец ведь будет на них кутить и обязательно говорить, кто их ему проиграл.
— Хорошо, что не жалко, потому что Владимир Альбертович придет за ними, если сможет, конечно, после того как я с ним поговорю. Но кутить он уже не будет. Вообще, переменив точку зрения, ему станет не до кутежей.
— Мой дорогой Вавилон Вавилонович, я знал, что можно к вам обратиться как к благонадежному, честному человеку.
— Благодарить будете после… — размеренно ответил собеседник. В полутьме голос его казалось, отзывался эхом из глубокого колодца. — Надо предупредить Ивана Михеевича в том, что если Владимир Альбертович придёт — не стоит бояться его вида. Владимир Альбертович не будет иметь права что-нибудь делать, пока ему не дадут воли. Вы даже не обязаны отдавать ему деньги, но всё же он может сильно напугать до того, что вы проглотите свою сигару, когда его увидите. Советую отдать деньги, это будет откуп. — И Вавилон Вавилонович спокойно встал, подошёл к Коростелёву-младшему и похлопал его по спине, потому что тот никак не мог откашляться.
Иван Михеевич сразу же вжался в свой костюм, ощутив тяжёлую ладонь Мразова на своей спине, и кашель вмиг прекратился.
— И прошу запомнить, что услуга, которую я вам оказываю, является бескорыстной. Вы мне ничего не должны, как и я вам. Я не заказчик и не исполнитель, я просто ваш советчик, приглашенный гость, который волею случая оказался среди званных и нашел себе выгоду. Мы больше не будем обсуждать судьбу Владимира Альбертовича, потому что о мертвых надо либо говорить хорошо, либо ничего.
Иван Михеевич не сразу разогнулся, когда Мразов убрал руки с плеч. Посетило ощущение, что Вавилонов, как его тоже называли в узком кругу, хотел бы своими крепкими руками задушить собеседника, подняв их чуть выше на шею, но сдержался из приличия.
После того как обговорили дату и время передачи денег Владимиру Альбертовичу Страстному, Вавилонов покинул, по-заговорщицки принявший его дом. Он инкогнито посетил в кабаке давнишнего знакомого и попросил его об одолжении: расправиться с одним господином за небольшую мзду, обещая, что на месте не будет ни одного свидетеля
— Смотри мне: ударь его в печень, но нож не вынимай, — учил Мразов нанимаемого им человека.
Залогом того, что ему ничего не будет, Вавилон Вавилонович обозначил своё скрытое присутствие, и разбойник согласился на сделку, чувствуя себя лишь инструментом игры.
В ночной тиши, плавно переходящей в утро, Коростелев-старший и Коростелев-младший испускали клубы дыма, не раз обговаривая ситуацию, касающуюся прежде всего репутации. Каждый из них по-своему считал, что Мразов оправдывает свою фамилию.

Глава II. Оставь мне жизнь
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!
Евгений Онегин. А.С. Пушкин

За окном роняла слезы капель, усердно долбя лунки ручейкам на заледеневшей улице. Колокола звонили после обедни в последний день Великого поста — в пятницу; дальше начиналась Страстная седмица. В тарелке на подоконнике лежала недоеденная котлета, и рядом стояла початая рюмка хереса. Немного лениво и нехотя барин надевал свой лучший белый костюм, который ещё с утра Ильич принёс от прачки и успел собственноручно погладить. Обычно Владимир просыпался после полудня и долго ещё лежал в постели, обдумывая, что будет делать вечером и ночью. Сегодня был особенный день: крупная сумма денег шла в руки — приз от необдуманной ставки на собственную жизнь, репутацию, дальнейшее существование, но всё же он выиграл, и так сложились обстоятельства, что проигравший согласился отдать свой долг сразу.
Деньги действительно пригодились бы, так как Страстной задолжал буквально всем: портным, у которых необдуманно сшил несколько дорогих костюмов. Гордость не позволяла отказаться от них, заплатив только за издержки работы. Был в долгу у лавочника, который отпускал съестное через камердинера и лакея Ильича. Имел недоимку и перед другими мелкими кредиторами, которые не появлялись, но писали к хозяину письма. Старый Ильич, приглядывающий за барином с детства, всё жаловался своему господину, что скоро перестанут отпускать в долг продукты, потому что знают, что барину неоткуда взять денег.
— А ты поменьше трепись, — резко сказал Страстной, почти выкрикнул на старика, — зачем сплетни распускаешь? Поэтому и знают о моем положении, а не знали бы, то и отпускали бы дальше.
— Ох, — вырвался вздох из уст Ильича. Он делал вид, что напуган, но в то же время был уже привычен к резкому обращению барина, поэтому практически не слушал его, а исполнял обязанности, как его приучил старый хозяин - отец Владимира. Ильич тоже имел некое влияние на своего господина, хоть и невидимое. В особенности оно заключалось в том, что слуга отправлял письма о состоянии сына его родителю, который, хотя и запретил появляться в имении, но все же не до конца от него отказывался.
Отец, генерал в отставке, был раздавлен поступками единственного ребенка, поэтому много с ним не разглагольствовал. Но всё же решил, что последний раз выручит его, и Владимира по-тихому уволили со службы вместо того, чтобы представить перед военным трибуналом.
Владимир Страстной не настолько был непримиримым защитником чести, поэтому посчитал, что увольнение со службы, хоть и неприятный этап, но все-таки не конец жизни. Хотя он изначально планировал делать военную карьеру и в глубине души рассчитывал, что родитель простит и не оставят своею милостью. Страстному-младшему всего оказалось двадцать лет, когда он сам перечеркнул будущее военного.
Барин небрежно одевал штаны. Заметив, что брюки недостаточно хорошо выглажены, про себя ругал Ильича. Внимательно смотрел, нет ли на рубашке пятен, а на белом сюртуке — ворса. Стряхивал соринки с себя и гляделся в зеркало: там стоял настоящий франт в костюме-тройке цвета слоновой кости, отливающем позолотой ниток. Любуясь элегантностью вида, Владимир вспомнил, как полгода назад, аккурат перед Рождественским постом, он ходил с ног до головы укутанным в черный костюм во время скорби по смерти своего близкого друга, которого застрелил на дуэли. Все было так, как описано в «Евгении Онегине».
“То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов”. (1)
Не задумываясь, только из светской игры вызвал ревность в ближайшем из своих товарищей. Забыв о любых приличиях и братстве, не извинился, в пошлой гордости принял вызов от сослуживца и ближайшего друга, стрелялся с нареченном братом и убил его. А после раскаивался, хотя не в силах был изменить судьбу:
“Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой”. (1)
Он уже тогда был проклят всем кружком офицеров, но в то же время всё ещё храним фортуной, потому что повязан с ними во многих делах.
Бывший офицер успел разлениться, подобреть и только отчасти потерять военную выправку, но он все еще был молод и статен. Высокий, дюжий, богатырской комплекции, с тяжелым военным шагом, он представлял внушительную фигуру со стороны, и выглядел на десяток лет старше возраста. Но его выдавали игривый взгляд голубых прозрачных глаз, небрежно зачесанные русые волосы по модной стрижке. С первого взгляда Владимир производил впечатление добродушного человека. И, действительно, не умея долго злиться, он скорее пребывал всегда в полушутливом хорошем настроении, когда не касались определенных тем, которые вызывали в нем неподдельный гнев. К тому же он не был далек от творческих порывов, что проявлялось во внешности и жестах.
Владимир одевался как на свадьбу, считая себя победителем не так давно состоявшейся дерзкой во всех отношениях дуэли. “Победителей не судят” - думал он. Но всё же где-то далеко в мыслях, под светлым сюртуком, он еще чувствовал траурное одеяние, но как можно глубже прятал терзания совести и старался думать о настоящем.
Очень жаль было накидывать на столь красивый костюм чёрное пальто, но на улице всё ещё ощущался холод зимы, да и привлекать внимание сейчас Страстному было не в масть. Где-то лежала ещё франтовская шляпа кофейного цвета, но надевал он её только для бильярда или  казино, где красоваться не считалось грехом.
Владимир вышел из дома как настоящий победитель. Франтом вышагивал по каменному, скользкому бульвару в новом цилиндре из модного дома, который также успел приобрести в долг по случаю своего выигрыша. Он хотел прогуляться и пофорсить для собственного удовольствия, уже сообразив, что сегодня вечером пойдет к давнему своему знакомому по игре в штосс, считая, что сел удачи на хвост. На улице не встречались знакомые лица; днем проезжали только кареты ямщиков да проходил рабочий люд, шел по своим делам, гуляющих еще не было.
Зайдя в знакомый двор одной гостиницы, где была назначена встреча, пришелец уж было поднялся по ступеням и снял цилиндр, чтобы передать его слуге, которого приставили открывать двери, но понял, что лакей не вышел на его свист, как бывало. Тогда Страстной, сняв с разочарованием белые перчатки, не постеснялся свистнуть пальцами, но движения прислуги не последовало.
Тогда пришедший посмотрел на окна большого каменного имения, которое имело дурную репутацию. Оно являлось игорным домом для молодых людей из московской интеллигенции не считавшимися с совестью и готовыми спускать состояние родителей. Не найдя там жизни, что было неудивительно в дневное время, Владимир решил пройти через черный вход. Он уже представил, как пнет спящего дворника-нахала под круп, потому что тот не встретил давнишнего посетителя. Обойдя здание, Владимир уловил глазом неприметного низкого человека в потрепанном тулупе, заросшего волосами. Фигура показалась ему крайне неприятной. Страстной решил, что дворник был выпивши.
— Эй-й-ей, негодный, — окликнул Владимир, — ты чего ж барину-то не открываешь? Пить меньше надо.
Очень быстро дворник подбежал к позвавшему его и резво проколол шинель острым предметом.
Мужик не дал барину упасть, а поддержал услужливо за руки, когда у того подогнулись ноги. Владимир успел только что произнести: "Черт подери..."
— Ну, вот видите, барин, вам и услужил, не обессудьте… — вкрадчиво, хриплым голосом проговорил разбойник. Он обшарил карманы посетителя, а также поковырялся за пазухой, забрав с собой какую-то мелочь.
— Вот вы барин-то, а взять с вас нечего, — ядовито и насмешливо произнес хриплый голос над ухом.
Злодей так и оставил Владимира валяться в подтаявшем сугробе с торчащим из шинели ножом .
Раненый чувствовал, как ему больно двигаться. Губы не шевелились, чтобы позвать на помощь. Он только слабо гладил большую, шероховатую деревянную рукоять ножа с круглым набалдашником правой рукой, точно это была собака, которая подбежала к нему, чтобы облизать, а он не знал, отогнать ее или оставить. Если столь велика была рукоять, каким должен был выглядеть тогда нож? Владимир почему-то думал о размерах орудия, которым его поразили, совершенно не задаваясь вопросом, зачем это было сделано.
— Вижу, что ты в затруднительном положении, друг. Нужна помощь?
Страстной поднял глаза с ножа и увидел перед собой невысокую фигуру мужчины, целиком закутанного в темное. Всё, что можно было запомнить — это крючковатый нос, выглядывающий из-под козырька цилиндра, и некоторую смешливость в голосе, несмотря на совсем несмешную ситуацию. Но Владимир не мог ничего ответить и даже не мог уже понять всю абсурдность сцены: человек просто интересовался, не бросаясь помогать умирающему.
— Не советую вынимать нож — мгновенная гибель. Да и сейчас ты держишься из последних сил только благодаря мне, — незнакомец поспешил объяснить. — Не думай, что я повелеваю жизнью и смертью, я всего лишь задерживаю кровь. Смотрю, ты не слишком торопишься умирать? Так много славного еще не прочувствовано, тем более у тебя какие-то были планы на вечер? Я здесь, потому что ты позвал меня: «Черт подери!» Как хорошо ругаться!? Хотя бы можно рассчитывать на спасение. Но, наверное, я приступлю к делу, потому что кровь твоя хочет тебя покинуть, а этот нож ей мешает, как и я.
Бледный и растерянный, Страстной слушал, не двигаясь, держась за рукоятку ножа под грудью, словно за собственный меч в ножнах.
— Давай заключим небольшой договор. Тебе всё равно уже терять нечего: или отдашь свою волю, а я дам возможность ходить по этой грешной земле снова. Плата будет в трёх вариантах на выбор: деньгами, размер мзды хоть и велик, но всё ж я могу помочь оплатить. Еще альтернатива: кровью или ненавистью. Объяснять не буду, но я не даю условия людям, которые с ними не могут справиться. К тому же ты можешь приходить ко мне в любое время, я живу в центре. Мы будем связаны между собой. Ты же бывший офицер и знаешь, что такое круговая порука, — чёрт пристукнул каблуками друг о друга, как бы шутя. — И да, я смотрю, ты знаком с Коростелёвым. Скверный человек. Хорошо бы ему заметить, что нельзя обманывать своих друзей и не приходить на встречу. Он сейчас у себя в имении пьёт.
Упоминание о Коростелеве сразу взбудоражило мысли умирающего. Он разгадал, что произошло не простое ограбление, оно не могло состояться именно в этом дворе. Владимир подумал, что подлец этот захотел его убить. Проснулось невероятное желание жить. Он сразу захотел вбежать в кабинет Коростелева и обличить негодяя.
«Чёрт тебя побери, — произнёс Владимир мысленно, — бери душу, подлец, но оставь мне жизнь».
— Замечательно, — произнёс незнакомец, прочитав мысли, — не надо так орать, я не глухой. Да душа уже не твоя, ты её давно в этом доме продал, так что не обольщайся. Теперь немного напрягись: на тебе есть то, чего больше быть не должно, оно будет не по чину.
Владимир, кажется, догадался
— Чего же ты ждешь? Сними крест! - крикнул незнакомец.
Страстной немного поколебался, подумав: “Черт шутит”, - силы совсем оставили раненого.
— Да, а отпусти уже рукоять, что ты в нее влюбился, что ли?
Наконец Владимир, ощутив силу, раздвинул кулак и правой рукой полез себе за шиворот. Под плотно завязанным галстуком он еле нащупал цепочку от креста и неторопливо вытягивал ее из тряпок воротника, мокрых от предсмертного пота. Ему пришлось порвать цепочку резким движением, потому что крест не снимался через голову. Он протянул святыню черту.
— Брось и топчи, плюй. Уйду, если не сделаешь! — угрожал тот неприязненно, в глазах его читался оскал, хотя и не было видно губ из-под высокого воротника.
Владимир топтал собственный крест, плевал и произносил богохульства, перемешанные с бранными словами, которые посылал в адрес Коростелева.
— Теперь я печать поставлю, — собеседник скинул левый сапог, обнажив костяную ногу, и сам начал топтать с остервенением крест.
— Ну что ж, пора выполнить договор, — ехидно усмехнулся интеллигент.
Чёрт наклонился к Владимиру и рукой в перчатке вороньего цвета резко выдернул рукоять ножа. Из раны потекла кровь, лоснясь на дневном свету. Едва видимая вязкая, тёмная, как вишнёвый компот, она сливалась с чёрной тканью пальто, которое напитывалось ею.
“Скотина! — мысленно произнес Владимир в агонии, он почувствовал сильное разочарование, надежда покинула его. — Ты же обещал сохранить жизнь, а не убить!”
— Отец лжи — мой начальник, — презрительно засмеялся чёрт, — да и твой тоже … теперь. Нечего пенять на меня, коли у самого рожа крива.
Собеседник едва отодвинул край пальто с руки агонизирующего, закатал ему твердый рукав белоснежной рубашки, моментом вырвав желтоватую пуговицу, и подмигнул по-панибратски, как бы говоря, что всё будет в порядке. Он впился зубами в запястье и начал, к ужасу Владимира, пить кровь.
Страстной понял — вот он, конец, сознание неизбежно затуманивалось, так что даже страх ушел на задний план. Совершенно некогда было прощаться с жизнью. Улица померкла в глазах отходящего, как и фигура незнакомца.
1.Евгений Онегин, Александр Пушкин

Глава III. Постараюсь вас забыть
Все еще стоял тусклый день. Впоследствии, когда Владимир спросил у ямщика время, он узнал, что прошло от силы минут десять с тех пор, как он вошел в ворота знакомого дома. Сюда не заходил городовой, здесь никогда не была полиция, соседи никогда не жаловались на шум. Обычно вечера проходили чинно и мирно за игрой в карты, но иногда в этом доме начинался кутеж молодых людей так, что пальба слышалась из окон; кто-нибудь мог опять поспорить выпить бутылку шампанского, стоя на подоконнике, и если бы сорвался и убился, то расследование закрыли бы за неимением состава преступления. В данном заведении тоже была своеобразная круговая порука, основанная на разумении, что сюда приходили как в другой мир, где действовали неписаные законы местных авторитетов.
Страстной никак не мог вспомнить давнишнего незнакомца среди аудитории заведения, во дворе которого его убили. Глаза не дали разглядеть лица чёрта даже, когда тот уже нагнулся, чтобы выпить крови. Это была т⁠ё⁠мная лошадка, ничем себя не выдающая.
— Барин, да как же это? — появился наконец заспанный дворник. — Что же вы это валяетесь?
Он начал поднимать человека из сугроба с талым снегом, отряхивать его широкими, жесткими рукавицами. Поднятый все оглядывался кругом, как будто что-то потерял. Приложил руку к груди, и на его пальцах оказались подтеки крови.
И барин начал руками показывать невероятных размеров нож, в один локоть, так что дворник стал клясться и божиться, что такой сложно потерять в небольшом сугробе, где оказался пришедший. Страстной начал его искать второпях, но, как бы очнувшись, Владимир быстро выскочил из двора, оставив место своей гибели и наняв бричку, стоявшую на углу с сонным ямщиком, покатился в имение Коростелёва.
Почувствовав в себе невероятные силы, Страстной просто ворвался в двери, несмотря на все возражения лакея, мол, хозяин не принимает. Он просто не слушал слугу, тут же разделся и всунул свою шинель и цилиндр ему в руки.
— Ты чего же, негодяй, роняешь? — небрежно заметил Владимир, когда у лакея в светлой ливрее руки повисли, словно макаронины, а вмененная одежда упала на пол.
— Святые небеса! Барин, да вы же ранены!
— Я в порядке! — рявкнул Владимир, но опустил взгляд на свой костюм вслед за взглядом прислужника. Резко контрастируя с белизной новой ткани, кровь в разнообразных оттенках алела на груди, опускаясь на правый бок ближе к животу, точно официант, неся поднос с бокалами вина, неловко врезался во встречного, перевернув весь поднос на новенький модный сюртук того.
Поколебавшись и боясь, что его остановят другие лакеи, не давая пройти к барину, Владимир решил бежать к знакомому кабинету, где некогда они с Коростелёвым-младшим развлекались вдвоём. Прикрывая цилиндром пятно, как дурак, мчась бегом по длинному коридору с белоснежными колоннами, он делал вид, что у него дело совершенно чрезвычайной важности. Торопливец распугал своим видом дворню и ворвался в кабинет Коростелёва, ударив рукой по дверям так, что те отскочили в разные стороны и врезались поочерёдно в стены.
Иван Михеевич упал с кресла, книга, которую он держал плюхнулась рядом, бокал с английским скотчем выпал из другой руки и, дребезжа, покатился по паркету, оставив влажную прозрачную полоску. Владимир остановил граненый стакан носком туфли. Все еще машинально прикрываясь цилиндром, он хотел сначала что-то прореветь, как бешеный медведь, но, увидев Коростелева остановился и призадумался: чёрт не говорил, что тот хотел его убить, это придумал сам Владимир. Онемевшее выражение страха на лице Ивана Михеевича, который очень быстро вскочил на высокий подоконник, как козел на горную вершину, заставило Страстного остудить пыл. Он уже не так на него сердился. В то же время обычно Владимир после бурной ненависти испытывал стыд за свои действия, сожаление, что оказался скор на злобу, и появлялась желание извиниться за содеянное. И самое главное, что он всегда испытывал жалость к тому, на кого кричал и наседал. Так обычно случалось со старым лакеем Ильичом, у которого барин не раз просил прощения.
Владимир внезапно понял, что горит, но не от стыда, а от мук, которые пробуждал в нем приступ ярости. Они буквально сдавили горло и не давали дышать. Он дышал механически, и прекращение самой естественной для человека реакции, когда при волнении дышится быстрее и чаще, буквально вывело из колеи. Стало понятно и от того страшно, что дышать теперь нет надобности.
Влетевший без приглашения понял, что не может причинить вреда бывшему своему собутыльнику и партнёру по карточной игре. Он не в силах, как обычно, наорать, а потом вместе распить бутылку "Цимлянского". Владимир с ужасом осознал, что бессилен отомстить. Глядя на испуганные глаза хозяина кабинета, признался себе, что совершенно не испытывает никакого милосердия, хотя чужой испуг всегда останавливал его и взывал к совести.
Коростелев увидел, как одеревенел пришелец, но вид знакомца все еще пугал: будто ангел смерти пришёл с того света, чтобы забрать его душу. Он-то рассчитывал, что больше никогда не увидится с другом по картам.
Ко всеобщему удивлению, Страстной упал на колени, не в состояние попросить прощения, которое бы охладило необозримую обиду, рождённую в душе за дикую несправедливость быть убитым в то время, как он считал, что должен быть победителем.
— Ну что же ты, — тихо произнес Владимир под нос себе, держась руками за паркет. — Спускайся.
Он хотел покаяться, да не мог.
Коростелев смекнул, что гость слаб, чтобы ответить. Как ни страшно было, но все же тот спустился с подоконника.
— Володя, что с тобой? — аккуратно спросил Иван, на всякий случай не выходя из-за письменного стола и считая его своей крепостью. — Я извиняюсь, что не пришел на встречу. Папенька задержал, а потом уже и время вышло. Ты не сердишься, Володя?
— Не сержусь, — выдавил из себя Владимир и наконец-то почувствовал в себе силы встать, когда гнев, злость и обида постепенно начали выветриваться. Вместе с сожалением о своей судьбе приходило понимание, что он сильно зависим от собеседника. — Я тоже не дошел, меня убили…
— Что ты такое говоришь? Кто убил? — удивленно спросил Коростелев, округляя глаза и делая голос совсем тонким.
— Ты меня убил, — Страстной точно пулю выпустил, указав пальцем на фигуру хозяина кабинета. — Вот посмотри, ты вставил сюда нож.
Он указал на аккуратную еле видную линию, очерченную под грудью на сюртуке. Она неловко заваливалась наискосок.
Иван Михеевич замолчал, не зная, что ответить. Он боялся разговаривать с мертвым, с этим призраком прошлого. Если бы мог, то убежал бы из помещения, но Владимир находился перед дверями, и Коростелев-младший боялся, что его схватят и утащат в ад.
Сзади послышались шёпот лакеев, доносившийся из коридора, и твёрдые шаги. Во всё ещё открытый кабинет вошёл Михей Андреевич. Властный, решительный, он совершенно растерялся, когда Владимир обернулся, обнажив окровавленный сюртук, но больше всего вошедшего изумило изменившееся лицо гостя. Он помнил его самоуверенную и беспечную физиономию, когда однажды заехал в гостиницу за своим сыном, чтобы вырвать того из власти весёлого и пьяного Диониса.
Казалось, Страстной вот-вот начнёт ругаться и устроит скандал, но мёртвая тишина охватила кабинет. Михей Андреевич тоже испугался на миг ситуации, но взял себя в руки, помня слова Мразова:
— Я так понимаю, вы пришли за деньгами-с?
Незваный гость пронзительно посмотрел в лицо говорящему. Его снова охватила ненависть из-за нахлынувших мыслей, что причиной убийства были деньги. Владимир буквально застрял на месте из-за ненависти, но всё-таки держался на ногах, чтобы не упасть.
Михей Андреевич не дождался ответа.
— Я выпишу вам чек, можете забрать в банке, — он поднял цилиндр Стастнова с некоторой пренебрежительностью и вручил его хозяину. Тот как будто приложил усилия и зажал пальцами край точно сам брезговал его брать.
После необходимых манипуляций с чековой книжкой Коростелев-старший отдал желтоватую заполненную бумажку Владимиру. Тот, поморщившись, взял. Михей Андреевич подумал, что Страстной решил, будто ему дают взятку. Он не знал, что пришелец просто хотел плюнуть ему в лицо, да не мог.
— Надеюсь, вы больше не посетите нас, — заметил хозяин дома.
— Постараюсь вообще вас забыть, — буркнул присутствующий, до этого казавшийся немым.
Глубоко уязвлённый, Страстной шёл по коридору с цилиндром под мышкой, больше не прикрывая рану и не замечая оглядывающихся лакеев. Когда лакей с длинными бакенбардами, похожий на Ильича, в передней подавал ему пальто, то заметил растерянный, отрешённый взгляд барина, который как будто просил о помощи. Но губы барина даже не произнесли привычное: «Спасибо, брат», — как не раз говаривал гость в хорошем настроении, будучи в этом доме.

Глава IV. Вавилонская башня
По приезде домой Владимир тихо вошел в квартиру, которую снимал с тех пор, как уволился со службы. В ней имелось несколько комнат. Там Ильич уютно обустроил ему быт, и в целом своим расположением Страстной был доволен. Тем более домашняя хозяйка, имея уважение к статной фигуре Владимира и его самоуверенному поведению, считала, что у барина дела еще пойдут в гору. Поэтому не беспокоила его просьбой об оплате, которую вот уж два месяца обещал ей Ильич
Старого лакея не оказалось дома. Владимир знал, что это ещё тот плут, хотя он часто ему и жаловался на незавидное их положение, но тем не менее барин был уверен, что можно положиться на древнего, как родовое поместье, своего дядьку Ильича, как его называли в кругу домашних. Тот не предаст и не оставит, потому как ходил за барчонком с детства и испытывал чувство собаки-однолюба, которая привязана только к одному хозяину.
Как-то Ильича хотели женить ещё в годном для этого возрасте, да лакей заболел, и казалось, что умрёт, пока ему не пообещали, что оставят его также прислуживать барчонку, который ещё и на свет не появился.
Барин разделся у себя в комнате и, не зная, что делать с окровавленной одеждой, которую не мог так быстро сжечь в печке, да и не желал — как будто ему жалко становилось вещей. В мечтах он хотел бы предстать перед Богом в них, чтобы сказать: «На, смотри! Где Ты был пока меня убивали! Да и есть ли Ты вообще?». Он думал, что может оказаться оправдан за все предыдущие грехи, потому что пострадал от чужих рук, не понимал, что нужно ли вообще теперь какое-нибудь оправдание. Не призывал жалости к себе, но чувствовал, что смерть - это правда, а значит, он прав. Ему бы хотелось еще получить нож как вещественное доказательство своей невиновности перед Высшим Судьей.
Владимир глянул на заросшую нежной паутинкой икону в красном углу, привезённую из деревни: Царица Небесная с Младенцем едва смотрела из темноты запылённого образа. Страстной подставил стул и снял образ. Он помнил, как его благословили им много лет назад мать и отец, когда отдавали в гимназию, как благословили этим же образом на службу. А теперь он был уже не нужен, потому что не оправдывал надежд на светлое будущее, благословения больше не требовалось. И барин спрятал образ под кровать, завернув в свой порезанный сюртук.
Есть не хотелось, как и спать. Владимир попробовал выпить рюмку хереса по привычке, но его вывернуло от алкоголя, хотя тот еще в обед неплохо взбодрил дух.
Барин переоделся в чёрный костюм, словно надев траур по самому себе. Пришёл вестовой и принёс письмо от Мразова. Тот давал свой адрес и назначал встречу сегодня. В кратких словах читался приказ к должнику, без рассуждений и не оставляющий места для отказа от встречи.
Новопреставленный не решился надеть на себя вновь окровавленную шинель, хотя другой у него и не было. Он накинул демисезонное пальтишко. Холод не чувствовался больше, хотя в комнате не топили. Ильич должен был натопить её к утреннему приходу барина. У Владимира ещё сохранялось чувство, что всё-таки должно быть холодно, и он был немного удивлён, что мерзопакостная весенняя прохлада не касалась его и не пробирала до мурашек.
Приглашённый нескоро добрался до места. Это было большое здание, состоящее из просторных квартир по несколько комнат и выходящее одной стороной на набережную Москвы-реки.
В комнатах у Вавилона Вавилоновича стоял со вкусом обставленный мрак. Интерьер не вызывал восхищения, казался поначалу невзрачным, не кричал об особой роскоши. По-скромному стояли кресла, обитые, впрочем, дорогой тканью; резной камин, темный и элегантный, скромно покоился возле стены, тоже как будто естественно выросший там самим собой и являющийся неотъемлемой частью интерьера. Картины на стене обозначали какие-то пейзажи и батальные сцены. На одной из них можно было едва угадать, как крымский хан на коне шел по доскам, под которыми лежали раздетые воины.
Хозяин покоился в кресле, сложив ногу на ногу. У него было немного вытянутое лицо с уложенными в каре длинными волосами, закрывающими уши, бритое белое лицо, где над тонкими бледными губами располагались жидкие усики. Крючковатый нос придавал комизм физиономии, кончик его повис прямо над гребенкой усов. Мразов не имел возраста.
На журнальном столике стояла початая бутылка вина. Владимиру предложили выпить, но тот, памятуя, как его мутило с хереса, отказался.
— Это Рейнвейн прямо из Гамбурга, но, впрочем, ты прав… бессмысленно переводить, ещё не заслужил, как любой новоначальный. А пока ты мёртв как гвоздь в притолоке. Мертвецы, как известно, не едят и не пьют…
Владимир устроился в кресле напротив с разрешения хозяина и, сложив руки в замок, внимал Вавилону Вавилоновичу, так как теперь тот задавал музыку.
— Можешь расплатиться…, — тут он назвал существенную сумму, равную полугодовому содержанию, на которую можно было прожить без бед на своей квартире с учётом приёма гостей и гуляний по Москве.
Видя удивлённое лицо Владимира, Мразов заметил лукаво:
— Да что же ты хотел? Если бы выиграл в лотерею, то отдал бы всё мне. Тебе, в принципе, не нужно содержание больше. Поначалу ты немного удивишься, как станет легче жить, когда человеческие заботы покинут, хотя страсти останутся. Впрочем, не сможешь расплатиться деньгами, тогда плати кровью.
Хозяин усмехнулся и разочарованно цыкнул губами, как будто Владимир сказал, что уже не может заплатить.
— Приноси в жертву то, что тебе дорого. Ты же всё ещё человек. Плети связи с женщинами, прелюбодействуй, забирай их волю, потом пей кровь до самого конца, делай себе подобных. Пусть разделят участь. Вы будете вместе нести ношу, а когда её несёт двое, уже становится легче, но и ответственность вы тоже будете делить вместе. Круговая порука-с. Просто услаждаться кровью я не советую, — покачал головой Мразов, — будешь непомерно пить - лишишься рассудка. Ты мне нужен в своём уме, “ живой и здоровый”.
Он неприятно для собеседника рассмеялся собственной шутке.
— Впустую выпускать кровь ради собственного услаждения, и тем более платить кому-нибудь, чтобы дали напиться, — бессмысленная затея, глупая, неоправданная дерзость. Твоя цель — добраться до души, обезволить человека, — говорил Вавилон Вавилонович быстро.  — Многие на этом погорели… Неофиты, хотел предупредить тебя: быстро гибнуть, не понимая, что они уже не люди и не могут жить как хотят.
Собеседники молча смотрели друг на друга, будто играли, кто первым моргнёт. Владимир вопросов не задавал и моргнул первым. Мразов же вообще не моргал, или, по крайней мере, гостю так показалось в темноте.
— Третий вариант — ненависть. О, это, друг мой, сложно. Но мне кажется, ты как раз справишься, у тебя есть необходимая психическая конституция. Так что выбирай себе жертву среди власть имущих. Ненависть, понимаешь, имеется в виду общественная. Надо управлять массами, вызвать в них гнев, животное безумие.
Вавилонов, так он  разрешил обращаться к себе, пригубил бокал и сказал: «Ты мой пес и не забывай это».
— Почему так меня душит ненависть? Я каменею, когда хочу ответить. Неужели теперь меня каждый может убить? — произнес неожиданно Страстной, наивно глядя на собеседника. Он не понимал как могло сочетать одновременное причинение вреда и безнаказанность, испугался людей, которые могли мстить за близких и законной власти.
Мразов процитировал какие-то стихи с хорошим английским акцентом, они выражали:
— Мой бог велит мне положить печать
                На Каина, чтоб он в своих скитаньях
                   Был невредим. Тому в семь раз воздастся,
                   Кто посягнет на Каина… (1)
Значение цитаты как-то само собой оказалось очевидно и понятно в мыслях Владимира, хотя тот не изучал английского. Слушатель расценил этот отрывок как залог, что его не тронет человек, которому он навредит.
Потом Вавилонов продолжил:
— Умерь пыл. Причинять вред людям ты можешь только с их согласия… я забыл сказать. Тебе в какой-то мере повезло: у некоторых упырей совсем не находится торможения. Не надо забывать, что ты больше не имеешь столько свободы, как живой.
— Где нож? — резко произнес Владимир, точно проснувшись.
— Тебе он настолько дорог, что ты готов за ним на край света мчаться? Даже сюда пришёл за ним? — язвительно заметил Мразов. — На дне Москвы-реки его охраняют рыбы. Можешь пойти… нырнуть, если хочется.
— Зачем тебе деньги? Я смотрю, безбедно живёшь, — Владимир кивнул головой на камин.
— Они мне совсем не нужны, но пригодятся для определённой цели. Это наше общее дело, в котором мы будем спонсорами вместе, — пошутил Мразов. — А тебе лично я назначил такую цену, чтобы ты не дал попятную, потому что материалист и не принимаешь своим лукавым умом все остальные варианты. Ты уже думаешь от меня отделаться деньгами. Ну что ж, дерзай. Мзду будешь отдавать каждый месяц.
— Что будет если я не отдам? -дерзко спросил Владимир, он сам не понимал зачем провоцирует на грубость своего собеседника, точно  выпытывал на какой тот стороне: на его или на противоположной.
— Лучше не знать. Мне однажды показали, что будет. Теперь у меня даже мяса на ноге нет, — и хозяин покачал левой ногой, спрятанной в сапог и перекинутой через правую, — случайно оступился, когда водили по аду… Это память для меня и пример для окружающих. Хотя странный вопрос, ты же крещёный, должен знать, что там грешникам полагается и за какие грехи. Ах, да, крещёный, да невоцерковлённый… Какие же счастливцы — дураки и пребывающие в неведении!
Сидя в удобном кресле и ощущая себя как на скамье подсудимых, Владимир подумал о Вавилонской башне, которая скорее своей вершиной упиралась в ад и росла вширь с каждым новым кругом ступенек. Он не мог себе представить, сколько же упырей гуляет по свету, но начал понимать, что некоторых уже встречал. Представлялось, что каждый упырь из этой перевернутой пирамиды отвечал за того, кого сделал упырем, и оказывался ступенькой башни, которая строилась, чтобы взойти на небо и править миром, задавая общественное мнение. Но, не имея крепкого основания, она могла развалиться, стоило только срубить тонкое основание её ствола.
***
«Боже мой, — думал про себя Владимир, — начинался пятый час, звонили в колокола для вечерней службы. В это время меня могли уже найти, и я бы лежал среди других трупов. Кто бы тогда меня оплакивал?»
Он чувствовал разочарование, потому что был обманут и обманулся. Хотел жить только ради того, чтобы отомстить своему убийце. Но оказался безволен, не имел права никому отвечать. Теперь главным инструментом становилась хитрость, а хитрить Владимир не любил, он был груб на любую пошлость.
Для него, как будто, потеряли значение друзья-собутыльники. Потерял значение и Коростелев. В мыслях остались только те, кто любил его как человека и готов был помогать.
Он тихо вошел в квартиру, отворив дверь ключом. Аккуратно ступая по темному коридору и минуя столовую, оказался у дверного косяка своей комнаты. Дверь была чуть приотворёна.
Разглядывая вещи, которые были в руках, Ильич совсем не услышал шагов. Он убирался, как обычно, кое-как в комнате: смахивал тряпкой пыль и крошки с обеденного стола перед постелью, менял таз с водой, чтобы барин, придя домой, мог умыться, топил печь. И, как обычно, осматривался вокруг, считая комнату барина в полной своей юрисдикции. Ему показалось странным, что нет иконы в красном углу. Лакей заглянул под кровать, зная повадки барина скидывать всё ненужное туда, пряча тем самым от него, Ильича, и пустые бутылки, и карты, и рваный сапог, починить который не находилось денег. Охая и ахая, он увидел скрученный в комок новенький костюм, который сам этим утром только успел погладить. Но костюм был грязен, он уже успел весь изваляться в подкроватной пыли, потому что Ильич протирал только поверхности, которыми пользовались и которые были на виду. Старый дядька не сразу распознал кровь — это было отчасти похоже, как будто барин свалился в грязную лужу или облил себя супом. Но рваная дыра, через которую он продел свои сухие морщинистые пальцы, наводила на страшные догадки.
Ильич стоял и дрожал, думая, что нужно вызвать городового, чтобы найти Владимира Альбертовича. Он тут же посмотрел на шинель на вешалке: там тоже была дыра, хотя на чёрной ткани едва проступали следы какой-то грязи. Сама материя оказалась твёрдой, она застыла коркой, впитав что-то вязкое.
Дверь скрипнула и лениво отворилась. В дверном косяке стоял барин и, как ни в чем не бывало, снимал с головы цилиндр. Он видел, что Ильич уже засунул свои пальцы с коротко подстриженными ногтями в дыру на шинели, и, как перчатку, примерял ее на руке.
— Чего не встречаешь, негодный? — задал тон Владимир, но не смог, как обычно, резко повысить голос и сделать вид, что ничего не случилось. Голос его дрогнул, обнаруживая беспокойство.
— Да как же-с так, Владимир Альбертович, да как же-с? — губы старика задрожали. Он был согбен и еще больше наклонился над шинелью, тряся своими пальцами сквозь дыру и не то удивляясь, не то осуждая, словно Владимир был ребенком, у которого обнаружили порванную вещь, когда тот явился домой с прогулки.
Владимир знал, что старик мог специально притворяться плачущим, потому что барин не мог терпеть плачущий голос, он сразу же начинал жалеть своего дядьку. Ильич с дрожанием начинал причитать: «Где же это вас пронесло?.. Да как же так, новенький костюмчик!..»
Владимир вспомнил привычку к жалости, но удивился, что сама жалость его не посетила. Страстной понял, что его как будто освободили от всех оправданий, а так бы он по своей традиции уже готов был врать Ильичу, что, дескать, напоролся случайно и ничего больше. Но все оправдания казались уже неуместны после смерти; он не мог ни перед кем извиняться, хотя приглушенная совесть всё ещё оставалась при нём и мучила изнутри за то, что он навсегда остался нерадивым ребёнком перед своим старым дядькой.
— Меня хотели зарезать, — ответил барин, не зная, с чего начать, и увидел в старых с желтизной, глазах Ильича страх. — Но не смогли… Вот посмотри.
Владимир начал раздеваться. Он скинул с себя пальто и сюртук, снял рубашку и показал Ильичу грудь, где под ребром был едва заметный заросший как будто много лет назад шрам. Ильич бы никогда не мог предположить, что этот шрам оставили сегодня. Он бы вообще не догадался откуда он, потому что знал барина как облупленного с детства.
Дядька смотрел удивленно, поднимая седые, с жесткими, торчащими в разные стороны волосками, брови, точно у щетки для чистки обуви.
— Барин, да как же-с! Я менял воду, она была алой… Вы нездоровы. Почему вы такой бледненький?
— Мне надо отдохнуть… Пожалуйста, Ильич, не говори отцу, — вкрадчиво, почти подхалимски, вымаливал у него решение Владимир.
— Зачем же-с икону сняли? — сердито, с укоризной, произнес дядька. Он спросил так не из чувства набожности, а потому, что всё в комнате барина подчинялось ему одному, и отсутствие иконы выпадало из общего порядка.
Владимир начинал злиться, как всегда, когда лакей с ним спорил.
— Зачем-зачем, себе забери, если тебе она нравится!
Страстной хотел было пнуть Ильича как негодного лакея, да подумал, что это невозможно. Онемение, несвобода невольно заставляли действовать хитро и думать, как по-другому выгнать старика из собственной комнаты. Он подошел к кровати, где валялся сюртук, и вытащил из набухшего кармана пачку светлых, почти новых ассигнаций.
— Вот! — потряс бумажками в воздухе Владимир. — Забирай, черт тебя дери!
Буквально всучил Ильичу в руку пачку, оторвав ладонь дядьки от своей шинели.
— Выиграл в карты, — небрежно сказал Страстной, точно ему не хотелось шевелить языком.
— Да ведь шестой же час. Недавно к службе звонили.
— Я вчера выиграл, а сегодня отдали… вот ходил за деньгами, — настаивал нервно Владимир, почти споря и всё стараясь сжать кулак Ильича с деньгами, которые как будто тот не хотел брать. — А сегодня никуда не пойду, отоспаться хочу. Так что проваливай!
Барин начал выталкивать лакея из комнаты.
— Дайте хоть прачке бельё отдам. Она постирает и заштопает… — не унимался старик, кричал быстро и нервно в щель двери.
— Да не надо, я выкину. Иди долги раздай. Да, новое платье справь, чёрное только, не модное, чем незаметнее, тем лучше…
— Чаю, барин, принести уже? — за закрытой дверью спрашивал Ильич зазывно.
— Принеси, чтоб тебя…  — Владимир знал, что дядька просто так от него не отвяжется. Он уже понял, что тот обязательно сообщит отцу, сходив предварительно к писарю. Составит, наверное, какое-нибудь удручающее письмо о том, как сынок-де опять шалит и в картишки поигрывает так, что уж сюртук порезали.
Владимир сидел в кресле. Качаясь на двух ножках, он то отталкивался от стола ногой в сапоге, то приближался к нему.  На поверхности тряслась кружка, наполненная чаем, подпрыгивало блюдо с курицей, которое Ильич всучил в придачу, стараясь накормить господина. Должник думал, что денег, чтобы отдать Вавилонову, у него хватит только на один месяц, потому что все остальные средства ушли на погашение задолженностей. В голову лезли мысли, что он, оказывается, был совершенно беспечен, когда имел кучу самых разнообразных долгов, потому что кредиторов можно было умолить, да и кто-то даже готов был простить. А теперь один громадный долг на всю оставшуюся жизнь тяготел над закладчиком души. Заимодавец имел право в прямом смысле со света сжить, если не отдавать задолженность, чего нельзя было сказать о старых кредиторах.
Страстной рассчитывал поехать к отцу, чтобы узнать, как у престарелого папаши дела, пока Ильич не опередил с письмом. Блудный сын в глубине души рассчитывал на наследство, хоть строгий отец и говорил ему, что он никогда не станет человеком, если не выбьется самостоятельно по службе, как это сделал некогда Альберт Страстной. К тому же Ильич всё время своими письмами портил моральный облик сына, уменьшая содержание до мизерного.
Есть не хотелось, как и пить. Владимир вылил чай в окно, а жареную курицу бросил в огонь. Тот с удовольствием, самоуверенно сожрал её. А потом иронично, со словами благодарности, отдал пустую посуду Ильичу.
— Вот и хорошо, вот и славно, — проговорил повеселевший дядька, сделав вывод, что у барина появился прежний аппетит, и не понимая, что это всего лишь игра, чтобы он привык.
1. *“Каин”, Лорд Байрон. Перевод И. Бунина.
Оригинал:
“...the Lord thy God
And mine commandeth me to set his seal
On Cain, so that he may go forth in safety.
Who slayeth Cain, a sevenfold vengeance shall
Be taken on his head”
Cain, A Mystery, Lord Byron

Глава V. Кто не безгрешен
И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь, ни человек,
Ни то ни сё, ни житель света,
Ни призрак мёртвый.

Пушкин А.С. Медный всадник
Прошла Страстная седмица. Москва отметила Пасху трезвоном колоколов. Владимир рассчитывал заехать к родителю на Светлой седмице, чтобы снискать благоволение, но, не застал отца дома. В итоге, после нескольких пустых посещений только к концу недели удалось застать старика в его имении. Несмотря на радостный период, Альберт Иванович все же принял сына, но прохладно, скорее даже холодно.
Отец сразу спросил отпрыска, сколько нужно денег, и тут же сам ответил на вопрос, почему тот приехал: "Проиграл, поди..."
Камердинер читал барину книгу вслух: какой-то бестолковый французский роман, и Владимир захлопнул ее, чтобы его выслушали.
— Так я проклят вами?
— Ты сам себя проклял, — ответил недовольно отец и швырнул в слугу трость, как будто показывая, что хотел бы сделать с сыном.
— И наследство я не получу?
— И без тебя наследников хватает. Как же собираешься жить, если его промотаешь? — хмуро произнес отец.
— А если я жениться хочу? — иронично заметил Владимир, но отец как будто не понял иронии.
— Что ты дурак, я и без тебя знал, а потом все остальные тоже узнают… Сначала себя научись содержать.
Уходя, Страстной-младший не чувствовал, как прежде, раскаяния, не понимал, почему не жалеет, что подвёл отца, и не вспоминает свою покойницу-мать, которая горячо его любила. Он поехал в другое общество, для которого всё ещё был жив.
Его давно ждали. Княгиня Эльвира Андреевна Зарецкая находила в своем самоуверенном, но добродушном приятеле родственную душу. Они являлись кумовьями, почти родственниками: ее тетя была замужем за его двоюродным дядей. Даже как-то одно лето она провела с Владимиром, когда ей было пятнадцать лет, а ему всего лишь пять. И помнила, как девчонкой водила его на речку и как подтрунивала над несмышленым малышом, когда тот все задавал свои детские вопросы, а она его обманывала.
— Христос Воскресе! — Эльвира Андреевна встретила смешливо давнего знакомца и, не дожидаясь ответа, продолжила, — вы — обманщик. Обещали играть дядю Гамлета, а сами не явились даже на первую репетицию. Пришлось заменить…
— Обещаю исправиться, — Владимир поцеловал её тонкую ручку, которая обычно пахла сухим сладковатым запахом, и понял, что больше не сможет его ощутить, как больше не ощущал запахи еды, которую заботливо приносил Ильич.
— Ну, я вам не верю, — она легонько ударила друга по затылку веером, когда тот ещё не успел поднять головы. — Впрочем, исправляйтесь. Вы будете Макбетом на сей раз, а я сыграю леди Макбет. Но что с вами? Вы были больны? Отчего такой бледный?
Они шли по саду в имении Зарецкой. День клонился к вечеру, и в саду начинали петь соловьи. Уже по-летнему тянуло теплой негой в воздухе, и запах молодой травы наполнял женщину энергией. Но Эльвира Андреевна заметила, как скован ее гость, точно он хранил в себе секрет.
— Я был нездоров, — сумрачно произнес Владимир. — Вы все так же милы, вот похожу с вами и развеюсь, дорогая Эльвира.
— Не подлизывайтесь, — махала веером Эльвира Андреевна, — что ж вы не спрашиваете про Катерину? Придется ее сосватать за другого…
Хозяйка поддразнивала гостя, а тот никак не хотел выйти на шутливый тон, в его ответах сквозила ирония. Эльвире Андреевне хотелось, как обычно, развеять скуку шутливой добродушностью кума.
Катериной она звала свою воспитанницу — Екатерину Михайловну Бестахову, бедную дворянку, которую воспитывала и содержала вот уже четыре года. Девушке шёл девятнадцатый год, но Зарецкой она казалась всё каким-то гадким утёнком. Она была послушна своей благодетельнице, но послушанием крепостной. Образована и воспитана, но в то же время нелюдима, не имела любви к публике и к обществу. Ужимки и кокетство казались ей чужды. Она скорее тянулась к униженным и обездоленным, получая удовольствие раздавать милостыню нищим на паперти, чем играть на фортепиано на светском вечере. И поэтому княгине она казалась какой-то простушкой, девочкой, пропитанной христианской идеей милосердия из Евангелия, чем светской дамой, которую она поначалу пыталась из неё сделать. Даже во французских романах, которые они обсуждали, Катерина прежде всего обращала внимание на жертвенность героинь и только в этой жертвенности видела логически образованную любовную тему. Её до чрезвычайности трогала «Бедная Лиза» Карамзина.
Эльвира Андреевна думала пристроить Катерину, чтобы можно было взять новую воспитанницу или двух.
— Я женат, — таинственно заметил собеседник.
— Да как же! Вы меня разочаровываете!
— Я сам разочарован…
— А, но и видно, на вас же траурный наряд. Она приказала долго жить? Полноте, вы — шутник. Хотите разыграть. Не спешите жениться, вот увидите, я вас сосватаю и приданым не обижу.
И они пошли неспешно по аллее дальше. Хозяйка шуршала подолом своего светлого платья, почти невесомая вуаль была накинута на её резные плечи. Рядом шла могучая фигура в тёмном сюртуке, точно препровождая её на бал. Женщина то обмахивала себя веером, то давала этим предметом ему по носу. Она видела в нём медведя, с которым можно заигрывать и не бояться быть съеденной. Дурная репутация Владимира её не пугала. Она находила в этом нечто забавное, как в комедии, и репутация самой Зарецкой была выше того, чтобы испортиться от разговоров с человеком, которого уволили со службы. Тем более если уж она не была подпорчена тем, что княгиня не хотела возвращаться к мужу.
Хотя Эльвира Андреевна была замужем, с супругом она уже давно не жила под одной крышей. Положение немного омрачалось тем, что бракоразводный процесс шел уж не первый год, но никто не хотел из супругов признавать за собой измену первым и поэтому тяжба не заканчивалась. Титул Зарецкая получила по мужу и не собиралась терять свой статус в обществе. Детей у княгини не было. Хозяйка слыла светской львицей: она всегда одевалась по моде, подбирая наряды во французских модных домах; красила волосы в светлые белёсые цвета,  отчего те казались наподобие искусственных, и делала большой шиньон из висящих сзади длинных волос. Прическа не являлась данью моде, а волей собственного вкуса. Изящная, но хладнокровная, она любила принимать гостей скорее поодиночке. Болела театральным искусством, но по ее статусу в актрисы идти не полагалось, поэтому Зарецкая сама ставила раз в квартал домашние спектакли преимущественно по сюжетам английской литературы: Шекспира, Вольтера, Мольера. А вот Байрона с его мистицизмом не любила, особенно терпеть не могла, когда кто-нибудь рассуждал о “Каине”, который был обсуждаем, потому как запрещен. Её манили понятные произведения: откровенные комедии или откровенные трагедии. Как правило, на домашних спектаклях присутствовала знать, даже были члены из государственной свиты, поэтому к репетициям относились щепетильно, точно выступать должны были на сцене в театре.
Страстной не просто так наведался к старой знакомой. Месяц пролетел не то чтобы быстро, но вязко, точно Владимир был мухой, попавшей в варенье. Время заставило его пересмотреть некоторые аспекты своей жизни. Это был месяц странный, вне времени. Для него оно уже остановилось.
Владимир как бы платил за то, что ходит по белому свету, а если бы денег не нашлось, то его, как должника, могли бросить в долговую тюрьму ада. Он как бы жил в долг, а не платил авансом. Когда Страстной разговаривал с Эльвирой Андреевной, то всего лишь имел в виду, что женат на смерти, но та не любила никакого демонического бреда, овеянного романтизмом, и он не стал развивать тему.
Как могло бы показаться странным, совесть не мучила его, когда думал, что сделает упырём свою куму. Он мало кому доверял и не хотел, чтобы его участь разделила малознакомая ему женщина или, ещё того хуже, какая-нибудь незнакомка. Тем более она к нему хорошо относилась, доверяла, поэтому могла отдать свою волю, не задумываясь. Он рассчитывал, что с ней сможет спокойно выплачивать дань, не слишком пачкая руки в крови. Это была умная, расчётливая женщина, хотя и отчасти взбалмошная. Она относилась к типу бездеятельной скучающей аристократии.
После пустого разговора с княгиней и обещания, что в этот раз точно будет приходить на репетиции, Страстной поехал, как не свой, на крайне неприятную аудиенцию. Каждый раз он чувствовал себя как раб, который идёт за указаниями к своему господину.
Владимира томила и пугала мысль, что знакомая могла умереть, так и не став упырем.
— Ты же упырь, чёрт тебя побери! Если ты убьёшь человека, выпив его кровь, тебе ничего не будет. Что с чёрта будет спрашивать? Если ты зарежешь ножом кого-то или застрелишь из пистолета, то будешь судим по закону людей, — Мразов был не в настроении. Он вытащил из ящика комода небольшой конверт и небрежно бросил его на журнальный стол. — На, возьми!
Владимир посмотрел на аптечный конверт и спросил:
— Там яд?
— Снотворное. Я же говорил, что прикончить следует тебе самому. Но никто не запрещает опоить, тем более если человек уже отдал свою волю. Давно знакомые или близкие люди легко сами садятся на крючок. Они не замечают, как отдают волю через доверие. Незнакомца гораздо сложнее подцепить, обязан иметься чёткий расчёт. Можно выманить волю под страхом смерти, подстроить и оказаться в нужном месте в нужное время. Но ты не должен быть заказчиком или исполнителем для того, кого уже ничто не может спасти. Ты обязан стать жрецом Аида, принести жертву, и одновременно стать Танатом, который пришёл крови жертвенной напиться. — Вавилон Вавилонович лукаво усмехнулся. Он переходил от быстрой злобы к медленному лукавству, но всё же точно казался скорее уставшим. — Она доверяет тебе?
— Вполне, - Владимир поднял конверт. - Я не хочу пить кровь.
— Дурак! Как же она тогда подпишет свой договор? - сказал Мразов, как будто заставлял собеседника пить кровь прямо сейчас.
— Как себе это представляешь?! Она же барышня. Я должен её кусать, как собака?
— Будет с тебя телячьих нежностей. Ты в первую очередь упырь, а во вторую — человек, а может, и не человек, а пёс, и уж точно не надо строить из себя джентльмена, — почти скороговоркой сказал быстро и зло Вавилон Вавилонович. А потом, успокоившись, добавил лукаво, — умрёт — не твоё горе. Значит, не суждено. Главное - ты всё сделал, что мог. И запомни: у стен есть уши. Если она не станет упырём по оплошности или твоему нежеланию, схитришь - будешь отвечать. На ней есть смертный грех?
— Не исповедовал… — саркастично и холодно заметил Владимир.
— Кто не безгрешен... Так что посмотрим. Не думай, что она будет жалеть, когда обратится. Она не будет тебя обвинять. Ты же меня не обвиняешь, — Мразов как будто повеселел, он уже лежал в кресле, перед ним стоял как на допросе Владимир.
Страстной не отвечал, потому что это был не вопрос. Вавилонов был прав: в душе не рождалось жалости не только к окружающим, но и к себе самому, почти как и раньше. Не хотелось всё вернуть обратно, не думалось, что было бы, откажись он от договора. Переступив смертную черту, нельзя было кого-то обвинять; осуждение осталось в прошлой жизни. Но упёртое желание выиграть, не прогнуться, а самому прогнуть навязчиво и неотступно преследовало Владимира, как и неумолимое желание ходить дальше по земле. Кто добровольно покидал жизнь, не мог стать упырём, потому что нужны были адепты из числа жизнелюбивых, не готовых отказываться от белого света, несмотря на любые беды. Вавилонов многое не договаривал, но Владимир уже сам догадывался. Правда, он не понимал, какими механизмами убеждения пользуется Вавилонов. Он словно действовал, исходя из своих выводов.
Смерть подарила мудрость. Теперь у Владимира было полно времени рассуждать, и он начал многое видеть головой, а не сердцем, мысленным, а не страстным взором. Призадумавшись над словами Вавилона Вавилоновича, он спросил:
— Ты говоришь, что с незнакомцами нужен расчёт: необходимо убедить, чтобы человек поверил. Но как? Ведь не всегда даже раненый готов отдать волю. Ты всё равно останавливаешь кровь, значит, нож был не нужен? Разбойник мог его забрать с собой? Я всё думал, почему он этого не сделал… По московским закоулкам много ли всякого сброда ходит… они грабят и убивают, но никто не будет бросать дубинку или нож рядом с убитым. Их уносят с собой, потом спокойно в трактире режут колбасу тем же ножом, что час назад зарезали человека. А, меня ждали, чтобы воткнуть нож и скрыться, это было не ограбление.... Посетителей сего заведения можно убить только с разрешения хозяина! Но его никто не знает в глаза. Я слушал, как говорили, что это настоящий упырь, — Владимир сосредоточенно смотрел на молчаливое лицо неприятного ему знакомца. — Но я не понимаю, зачем ты всё-таки оставил нож у меня под грудью? Почему этот человек не унёс его с собой?
Лицо Вавилонова сделалось фосфорически апельсиновым от пламени огня. Освещённый оранжевым светом камина, хозяин улыбнулся лишь одним уголком губ и покачал головой, будто одобрял мысль. Вопрос понравился ему.
— Ты решил обвенчаться с этим ножом, что о нем думаешь постоянно? Но, молодец, догадливый... Глупых чертей нам не надо, за это я на тебя глаз и положил.  Не люблю тратить силы, да и надо уметь пользоваться подручными инструментами. Ты бы просто не поверил, что умрёшь. Ты - материалист, только своим глазам веришь. Кто жить не умел, тот и умереть не решится. Одно дело, когда видишь рукоятку ножа, торчащую из груди, другое — когда ничего не нет. Ты всегда рассчитываешь на то, что повезёт. Играя в азартные игры, не раз я видел, как ты ставил на кон всё, что было. Считаешь, что победителей не судят. Я тоже так считаю.
Из огня раздался хлопок, сухое полено треснуло в камине от жара, точно огонь подтвердил, что он тоже так думал.
Блестки искр пошли вверх, и Владимир заметил едва освещенное лицо хана на картине над камином, величественно восседающего на коне. Его конь ступал по доскам, под которыми лежали поверженные, но не сдавшиеся воины. В руке наездник заносил плеть будто приказывал всем  присутствующим не только на картине, но ещё и комнате исполнять свою волю.

Часть 3. Светлана

Карл Брюллов «Гадающая Светлана»

Глава I. Проводы
В широкий сонный двор через железные ворота, которые лениво развели свои руки, въехала карета, запряжённая тройкой лошадей. Спустившийся из экипажа высокий барин, с бледно-голубым лицом, отражающим серость предрассветной поры, очень по-простому обратился к идущему навстречу лакею так, что разодетый в модный кафтан мужик с глупым выражением лица не вытянулся, как обычно, по струнке, чего требовал от него барский этикет, а раскланялся, как обычный мужичонка на барщине.
— Веди, брат, к твоему барину, — сказал вольно Владимир, чуть ли не ударяя по плечу лакея, — не хочу, чтобы твой начальник меня ждал. Время дорого.
— Как прикажете, сударь, может, чайку? Афанасий Михайлович должен сначала немного подготовиться, нельзя же так-с… раннее утро, почивают ещё…
— Мне можно, — тон пришельца давил наглостью, — он меня давно ждёт. Некогда мне чаи распивать, иначе сам пойду искать, это я умею, а ты  - будь здоров.
Лакей смутился, но, привыкший повиноваться барам, всё же дал распоряжение служке и повёл за собой гостя, приехавшего в неурочный утренний час. Владимира попросили обождать в приёмном кабинете барина по собственному распоряжению того, пока Афанасий Михайлович будет одеваться.
Хозяину недолго пришлось размышлять, как встретить гостя, потому что он знал имя того, кому нельзя было отказывать. Ждал его со дня на день, в любое время суток, и никуда не уезжал из своего имения. Афанасий Михайлович надеялся, что это случится нескоро, когда воспитанник его окрепнет и придёт в себя. Ожидание угнетало своей неизбежностью и неизвестностью момента. Он опасался, как всё сложится. Самый благоприятный исход для самолюбия Пиргороя, когда Виктор решит остаться у него, был на деле неудачным ходом для кошелька и в целом для положения в обществе чертей. Всё складывалось дурно, потому что статус Афанасия Михайловича сам по себе изначально был таковым: он слыл в чертовом обществе весьма ленивым и инертным.
Умывшись и одевшись в турецкий халат, под которым были штаны и рубашка с очень пышным воротником, положив на голову красную бархатную феску для нарядности и интеллигентности, хотя головной убор часто сваливался у него с головы, хозяин поспешил в свой кабинет. Тяжело войдя в собственные двери, Пиргорой увидел ожидавшего его гостя сначала со спины. Тот стоял при свете свечи и разглядывал портреты на стене.
Гость порывисто обернулся. Он держал руки в карманах и был одет в бежевый, немного измятый, дорогой костюм. Голову скрывала такая же измятая, светлая дорожная шляпа, окаймленная коричневым пояском. От его костюма веяло чем-то европейским: не слишком изысканным, но как будто старавшимся не выделять своего хозяина среди толпы.
Неохотно Афанасию Михайловичу была протянута рука, вытащенная из кармана. Владимир Альбертович даже не снял при этом шляпы. Пиргорой не сразу подал свою ладонь для пожатия. Панибратское отношение ему не понравилось, и, очевидно, гость это заметил, сменив дружелюбно-нейтральное выражение бледного лица на недовольство.
Гость ещё раз представился и, не мешкая - что тоже было неприятно, потому что в деревне время текло медленно и плавно и являлось частью этикета, сразу спросил, где Виктор Воскресенин, что гость не хочет терять ни минуты, раз всё уже сговорено.
Афанасий Михайлович начал юлить и рассказывать как молодой человек болел целую неделю и слаб для скорых сборов.
— Вы понимаете, дорогой Афанасий Михайлович, я не могу откладывать, - резко оборвал его Владимир, - времени ждать нет, значит, он долечится по дороге, я обеспечу уход.
— Позвольте, — мешкался Пиргорой, — так же-с нельзя в нашем деле, с места-то да сразу в обрыв… Его же надо спросить, поедет ли или нет.
Афанасий Михайлович увидел, как нейтральное лицо гостя помрачнело, стало каким-то отчётливо равнодушным, и голос его приобрёл язвительные интонации. Непонятно было, над чем он мог шутить.
— Так уж и надо спрашивать? — несколько иронично спросил Страстной.
Пиргорой думал, дурак ли Владимир Альбертович, что задает вопрос, разве и сам не знает. Приглядевшись, решил: гость язвит, потому что раздосадован своим зависимым положением от чужой воли.
Афанасий Михайлович договорился, что пойдет и спросит Виктора сам. Он оставил напускную серьезность вместе со своей красной шапочкой в кабинете и удалился.
— Ну что же? — нетерпеливо спросил гость, когда хозяин вернулся. Владимир Альбертович сидел в кресле, неторопливо качая ногой, положенной на другую ногу, и тер кулаком свой лоб.
— Его сейчас переоденут, и он скажет вам своё слово, — ответил Афанасий Михайлович уже несколько успокоенный.
Страстной посмотрел на хозяина искоса, точно ему не нравилось всё это рассуждение. А Афанасий Михайлович почувствовал себя свахой, которая боится и ждёт, как друг друга встретят в первый раз молодые. Сомнения грузили его самого: стоит ли продвигать это дело или, наоборот, тормозить? Но Владимир Альбертович, как будто, не принимал отлагательства.
Несколько странно обходился с гостем хозяин. Он смущался того, что не имеет смысла предлагать чайку, потому что знал, что упыри не пьют чай. Также он знал предложить ли чего покрепче, боясь, что и с этим попадёт впросак. Нельзя было предложить сигару, чтобы занять время ожидания. Но все же он предложил, потому что не предложить было бы совсем невежливо и негостеприимно, а гость сам должен разобрать, что ему нужно:
— Не хотите ли откушать чего-с, пока мы ждем?
Московский посетитель как-то с недоверием на него посмотрел, но все же  холодно и отказался:
— Я бы предпочел не задерживаться… - в словах Владимира Альбертовича чувствовалось напряжение и недовольство.
Тогда Афанасий Михайлович ненавязчиво начал рассказывать о выписанных журналах, думая, что московского пришельца это может заинтересовать на полчаса. Но Владимир Альбертович отвечал нехотя и односложно. Модный тогда Пушкин его не интересовал, про Жуковского гость высказался, что это «отголосок прошлого», а Гоголя он сказал не мог воспринять, потому что это «Вавилонская башня».
— То есть и «Мёртвых душ» вы не читали-с? Весьма преинтересная вещь, — расслабился Афанасий Михайлович, потому что собеседник, хотя и говорил, что ничего не читает, всё же имел толк в литературе.
Владимир Альбертович искоса посмотрел на него и саркастично произнёс:
— Мне и своей души хватает.
Находившиеся в комнате умолкли на десять минут. Афанасий Михайлович читал книгу за своим столом. Владимир Альбертович лениво листал прошлогодний «Современник», который всё же всучил ему хозяин.
Дверь аккуратно приоткрылась, и в кабинет вошёл, как могло вначале показаться, не человек, а лёгкая тень. В своём гимназическом костюме и без того тонкий Виктор Воскресенин выглядел очень похудевшим, так что тот висел на нём как на вешалке.
Афанасий Михайлович тут же указал воспитаннику на соседнее кресло напротив Владимира Альбертовича, который как-то подозрительно, не отрываясь, на него смотрел.
— Итак, — небрежно произнёс Владимир Альбертович, как только Виктор опустился в кресло, — ты готов ехать?
Юноша обернулся и также подозрительно покосился на обратившегося к нему.
— Так же нельзя, господа. По традиции полагается разговор… — запротестовал Афанасий Михайлович, который не выдержал этого секундного напряжения. Ему казалось, что Страстной готов выпрыгнуть из кресел, тут же, не спрашивая, схватить воспитанника за руку и уволочь его.
— А что вы хотите? Что вы все со своими традициями лезете? — не выдержал Владимир. — Мы сами разберемся…
Афанасий Михайлович решил проигнорировать дерзость и пойти в наступление.
— Не сомневаюсь, уважаемый Владимир Альбертович, что разберетесь. Но, может быть, вы расскажете, что предлагаете моему воспитаннику? Поделитесь, пожалуйста, чем занимаетесь и куда едете.
Поначалу гость недоверчиво посмотрел на хозяина, думая, что над ним то ли шутили, то ли решили подловить, чего он ожидал на протяжении всего нахождения в кабинете. Но, глядя на больной вид молодого человека, решил, что тот, может, и вправду негоден уж для него и следует рассказать условия.
— Я театрал, сейчас нахожусь на собственном содержании… Мне нужен подопечный или компаньон, разделяющий интересы … — начал Владимир.
— Вы выступаете? — оживился Афанасий Михайлович.
— Не на сцене, в домашних постановках, но в присутствии высоких особ. До этого уволился со службы.
— У вас есть имение с крепостными? — Афанасий Михайлович как будто нашёл нужный тон, но тут же Владимир Альбертович его оборвал:
— Я приехал не говорить о себе, а за этим молодым человеком, и вы отнимаете моё драгоценное время. Уж простите великодушно, просто не могу задерживаться по определённым причинам. Думаю, что Виктору важное уже сообщили, а всё, что неважно, я уже расскажу по дороге.
— Согласен, — ответил тихо Виктор с соседних кресел, и его голос, как крик младенца, прервал весь разговор и неприязнь между собеседниками. — Я тоже люблю театр. Играл-с в гимназии.
Владимир взял с подлокотника шляпу и надел:
— Замечательно, значит, едем.
— Позвольте, — обескуражился Афанасий Михайлович.
— Да, что же вы никак не расстанетесь! — произнес Владимир Альбертович и встал на месте как вкопанный. Афанасий Михайлович не знал, что того уже начала душить злоба, и он не мог из-за нее шевелиться.
— Но Виктора же надо собрать… Его личные вещи, и я дам немного книг, и если вы не откажетесь, то не побрезгуйте нашими деревенскими продуктами.
— Пусть будет так, — неожиданно тихо произнес Владимир Альбертович, до того губы его одеревенели.
Виктор Вокресенин недоверчиво смотрел на стоящего, а Афанасий Михайлович боялся к нему подойти. Когда молодого человека увели, Владимир Альбертович вновь, как ни в чем не бывало, водрузился в кресла и начал мирно листать уже старый журнал. Хозяин просил подождать часок-другой у него в кабинете, и тот нехотя согласился.
***
Виктора мыли и наряжали в чистое платье, потому что он из-за поспешности оделся в то, что было под рукой, а именно в гимназический костюм. Старый мундир был уже неприятен и возвращал в прошлое, давал понять как будто о незрелости собственной личности. Всё это время его не покидала мысль, что с таким человеком верно шутить опасно. Владимир Альбертович казался ему, похожим, чем-то на Жулебина: такой же резкий и несносный, но в целом имеющий, наверное, какие-нибудь недостатки, чтобы можно было им немного управлять и перетаскивать потихоньку на свою сторону.
Афанасий Михайлович просил лакея подстричь Виктора как следует, потому что, возможно, это будет его последняя стрижка в жизни, что звучало одновременно как шутка и предостережение.
— После смерти ты останешься как есть … до второго пришествия, так что всегда ухаживай за собой: смотри на волосы и ногти, мой мальчик, — хлопал по плечу Пиргорой Виктора, когда тому дворовая девка подстригала ногти на руках, — ведь ты не знаешь, когда придется помереть…
Тихий, плаксивый вздох едва дошел до ушей Воскресенина от наклонней русой головы.
— Нехорошо остаться навсегда неряхой, а потом еще предстать на страшном суде. Говорят, страшный суд-то ночью будет, всех поднимет трубный вой, некогда уже будет стричься…
Лакей постриг неряшливые волосы Виктора. Он же сбрил его редкий пушок на лице, который нарос за время езды до имения и время болезни. Дворовые девки не переставали ходить и шептаться мимо комнаты молодого человека, где его подвергали цирюльничьим процедурам. То ли в приданое, то ли в последний путь Виктору были собраны соленья и варенья, которые закладывались в карету.
Когда Владимир Альбертович и Виктор вышли на крыльцо, освещенное ярким предобеденным солнцем, Страстной обнаружил множество любопытных девичьих глаз, смотрящих из щелей окон, углов и из-за столбов каменного забора, огораживающего большой барский двор.
— Вы похоронную процессию решили устроить, что ли? — возмутился тот, но оказался гораздо спокойнее, чем в кабинете. — Что за суета? Пусть еще пойдут за нами, точно на кладбище собираемся…
Провожавший Афанасий Михайлович на замечание ничего не ответил. Он понимал, что дворня привыкла к Виктору, полюбила его. Помнил, какая радость произошла в доме, когда приехал дорогой дальний гость, который, будучи мальчиком, не имел в себе ничего фальшивого, и за это его и запомнили. Приехал и заболел, вызывая сочувствие хозяина и, соответственно, всех окружающих слуг, точно скорбь поселилась в доме. И вот они теперь не знали, что делать: то ли радоваться, что тот выздоровел, то ли хоронить, раз Афанасий Михайлович сам уж высказался про страшный суд и про смерть. Последнее подхватилось за считанные секунды и разнеслось по барскому дому, отчего больше и хоронили.
Виктор ещё при первой встрече заметил, что голос у Владимира Альбертовича был громкий, но чёткий, как бы сказали, поставлен хорошо для того, чтобы декламировать. Поэтому, натягивая шляпу на глаза, тот рявкнул: “Интересно?!”, но как-то особенно мелодично точно приглашал попрощаться. От вскрика, который прозвучал над двором, любопытные глаза мигом попрятались по щелям, а стоящие на крыльце наконец сели в карету. Та двинулась скрипя в Москву.
Как бы задавая вопрос сам себе, Афанасий Михайлович, глядя на старые рессоры кареты, спрашивал: "А доедет ли это колесо до Москвы?" Путь был немногим дольше дня. И точно сам себе отвечал: "Хорошо бы не доехало никогда. Бог милостив…, чтобы уж настал скорее страшный суд, а то чего доброго нагрешим ещё больше…".

Глава II. До Страшного суда я не доживу
Какое-то время два взгляда сидящих напротив друг друга, не соприкасались. Виктор смотрел в окно и провожал двор, куда не так давно приехал и не успел даже понять, что гостил у своего благодетеля.
Страстной тоже не смотрел на соседа, а разглядывал поле, где недавно прошла жатва, и морщился, натягивая шляпу на глаза как можно ниже, прячась от солнца, на которое не хотел смотреть, будто оно его предало. Не так уж и легко оказалось собраться в дорогу. Он изначально не подумал о главном — деньгах.
После встречи с Мразовым он пришел домой и требовал от Ильича, чтобы тот его собирал в дорогу. Точнее, приготовил сюртук и брюки бежевого цвета, которые справил недавно. Ильич кряхтел и жаловался: «Да куда ж барин де - собирается? Если уж опять денег нет, идти что ли занимать?» Барин знал, что Ильич пойдет и займет, но не хотел этого. Камердинер надоел ему своей плаксивостью и жалобами на отсутствие средств, и Владимир сам поехал к Эльвире Андреевне и занял, обещая вернуть через месяц.
— Да, боюсь, не дождусь, — язвительно сказала Эльвира Андреевна, подозревая какую-то интригу. — Вы должны все рассказать, что задумали!
— Вот погодите, увидите своими глазами, — Страстной хитрил.
— Да, я не дам вам денег!
— Как угодно-с, — он тогда развернулся, потому что не играл в чужие игры и не позволял женщинам собой манипулировать.
Но Эльвира Андреевна сама его остановила и потребовала взять даже больше. Страстной отказался от большей суммы и принял только столько, сколько попросил изначально.
Потом Владимир поехал в игорный дом. Он чувствовал жизнь, вновь будоражилось сознание, правда, пришёл уже не щеголем. Поехал в то заведение, которое было скорее уныло для азартной игры и, казалось, более принимало людей преклонного возраста, не любивших азарта и игравших из скуки. Там он обошёл в преферансе одного графа — местного профессионала, который решил наказать любителя и хитреца и сам остался с носом.
Часть денег снова пришлось отдать Ильичу, потому что тот всё же успел растратиться на новую одежду, в том числе приобрести шинель. Старую они с Ильичом порезали и окровавленную часть сожгли. Остальное Ильич забрал, так как ткань была сносна. Окровавленный белый костюм Страстной сжёг целиком, считая, что Вавилон Вавилонович прав и нечего влюбляться в вещи и уж тем более в собственную смерть, точно она была какой-то таинственной любовницей, с которой он провёл всего одно мгновение в жизни. Вещи нельзя было надеть, а значит, надо было выбросить как любую негодную тряпку. Следовало найти в себе силы расстаться с прошлым.
На сборы ушло три дня, что казалось для Владимира невыносимо долго. В дороге он провёл чуть больше суток, сменив шесть почтовых станций, лошадей подавали сразу, чему способствовали деньги. И теперь Владимир как будто перестал куда-либо спешить. Он думал о сидящем напротив него молодом человеке, но совсем не обращал на того внимания. Страстному изначально показалось, что его обманули, и Виктор — уже упырь, до того худ и бледен парень показался ему при первом знакомстве.
«Его готовили к поездке, стригли, мыли точно к похоронам… Говорили, что выздоровел только недавно, но этот парень так похож на упыря… не могли же меня надуть?» — рассуждал про себя Страстной, глядя в окно как колесо крутится по пыльной дороге, точно крутит его мысли.
Он почему-то мысленно вспомнил о ноже, пронзившем его под грудь, и не понимал, хотел бы или нет, чтобы кто-то ощутил ту же самую боль, что и он. Владимир пытался вызвать жалость в себе к этому будущему неофиту, и кроме недоумения и удивления, что нож пронзит насквозь тело представленного ему гимназистика, ощущал, что ему не жалко человека. Но было неприятно, что создаётся таким образом цепочка из зависимых друг от друга людей. «Круговая порука». И гимназистик однажды тогда должен будет убить кого-нибудь. Где же тогда должен будет наступить конец этому безумию?
«До Страшного суда далеко, — думал Владимир невесело, — я не доживу... Только сам могу прервать эту цепь, а значит, воля всё ещё у меня есть! Даже в безвыходном положении имею право голоса. Но если наступит проигрыш… стану марионеткой на верёвочках, не буду иметь права не подчиниться. Да и никто спрашивать не станет… Конец свободе. Заключение на три года — это много. Надо жить здесь и сейчас, потому что у меня уже нет будущего…”.
Страстной с нежеланием вспомнил о том, что по-прежнему обязан платить по чертовому договору:
“Ещё эта вечная мзда, налог на хождение по белому свету для упыря, чертов оброк, его никто не отменяет. Отсрочка только на три месяца, придётся выкручиваться на ходу, если гимназистик откажется. Или готовить какую-то почву для оплаты ненавистью без его участия? Мразов не примет денег, тем более из игорного дома, это черти мне подсобляют. Наверное, он ещё та мразь, раз взял такую фамилию. Я уже не буду даже проигравшим, потому что проигравшие могут отыграться. В этой игре ты либо победитель либо мертв».
Владимир снова посмотрел на сюртук Виктора, на то место, куда до этого мысленно примерял нож, которым его самого зарезали. Он ведь помнил тот час, когда Вавилонов резко вытащил нож, как бы оставляя открытую рану без всякой защиты, оголяя душу и оставляя в полной беспомощности, ведь это был как бы подарок, подаренный разбойником. Неужели надо было бы бросать его в реку?  Что за вздор с намеком на совесть? Владимр бы даже повесил его на стену, чтобы помнить, чем его зарезали.
«Действительно, влюбился я в этот нож, что ли? Фу ты, чёрт! Не выходит проклятый из головы, точно повис в воздухе. Кто знает, что это не проделки Вавилонова?!»
Но самое неприятное то, что он совсем не помнил смерти, она казалась подобно сну без сновидений. Виделось, что Мразов надул его, ведь если бы и вправду Владимир умер, то наверняка хотя бы одним глазом увидел тот свет. А теперь получалось, что и смерти, и того света не было. Сказочки одни.
Они сменили лошадей на новой станции. Всё это время Страстной не вылезал из коляски. На дворе стояло пекло против вчерашнего пасмурного дня. Только заплатил извозчику, и тот сам всё устроил. Владимир дал денег и Виктору, просив называть себя на "ты", но не разговаривал с ним. И тот не стремился общаться. Это как бы было молчание перед бурей. Они не знали о мыслях друг друга, но, не сговариваясь, понимали, что ещё не время для разговоров.
Деньги гимназист взял, чтобы оплатить стол, ведь при себе у него не было ни копейки. Он обещал отдать. Владимир говорил:
— Будет тебе, не надо, — и отмахивался точно от мухи, саркастично шутил, — оставь себе на конфеты…
Добравшись до Москвы, Владимир нанял извозчика, который прикатил их на его квартиру. Одну из комнат занял Виктор. Там никто не жил, и она скорее служила запасной для самого Ильича, который в одной комнате ел, а в другой складывал разные “полезные” вещи. В этой же комнате в красном углу оказалась икона Казанской Божией Матери, от которой отказался Владимир.
***
Оставленный один в комнате, полной непонятных вещей: стеклянных бутылок, посуды, немытых банок, стоя рядом с изразцовой печью, проходящей сквозь стену смежной комнаты, Виктор недоумевал, где же здесь кровать, и боялся спросить. Он кое-как соорудил себе постель, сложив тряпки в виде матраса, и несколько тряпок свернул в качестве подушки. Так заснул в дорожном костюме на полу, запыленный, уставший, но вполне примиренный со своей судьбой. Его разбудил какой-то прискорбный старческий, чуть ли не бабий плач.
— Что ж ты сделал, негодник, с добром-то? Что ж это такое получается?
Во сне Виктор слушал, как звенело стекло у него над ухом.
«Да просыпайся же ты, нехристь!» — кто-то бил в бок, но Виктор не нашёл в себе сил подняться и лишь повернулся на другую сторону, чтобы меньше досталось, думая, что хозяин, наверное, разрешит всё дело и прогонит наглую личность, как это часто бывало у Пиргороя, когда старуха - крепостная гнала от него лишних людей.
— Подумайте только, забрался штудент и решил проспаться в чужой квартире. Да не пьян ли ты, сударь! — голос стал навязчивее.
— Угомонись, — сонно произнес Виктор, — в конце концов, иди… куда шёл.
Но голос взревел, потом последовала минутная пауза благоговейного затишья, за которую Виктор вновь погрузился в сон. И внезапно приснилось, что он попал в водопад.
Дернувшись от холода, Виктор поднял голову от самодельного матраса, привстав на локти. Догадался, что это не он попал в водопад, а скорее водопад попал на него. Второй водяной залп он получил через минуту после первого. Сгорбленный старик с длинными висячими бакенбардами щедро окатил его из ведра водой.
— Зачем ты это сделал?! — Виктор вытер лицо ладонью, растирая дорожную и комнатную пыль. — Разве не видишь, что сплю? Что за прием?
— Вот поэтому и обратил ваше внимание! Где же это видано, чтобы пьяные штуденты в квартиры врывались? Вы, сударь, перепутали место.
— Да что ж я сделал плохого? — огрызнулся Виктор.
— А ничего-с, но и ничего-с хорошего не сделали тоже, — вроде как вежливо, но в то же время язвительно сказал лакей.
— Зови барина, Владимира Альбертовича. Он твой хозяин, пусть и разбирается.
При произнесении имени барина старик вытянулся и стал как будто менее решительным. Он замер, глядя на железное ржавое ведро в руках, в котором могли только выбрасывать помои. Плавно сделал шаг назад от Виктора и по-балетному развернулся, немного покачав головой в задумчивости.
— Барин, да-с.
Виктору показалось, что старик увидел призрака или, возможно, сон наяву. Тот стал медленно удаляться, но замер в косяке двери.
— А что ж вы раньше-то не сказали-с?
Виктор только недоверчиво покосился на недоумевающего лакея.
— Я же говорил, что спал.
— Спал-с, — уже без иронии повторил камердинер, — простите, молодой человек.
— Не в обиде. Но теперь тут мокро. Не мог бы ты, пожалуйста, убраться?
— Как скажете, как скажете…
— А барин-то твой где? — упрямо спросил Виктор. У него болела голова от резкого пробуждения.
— Не знаю, — развел недоуменно руками старик, точно с каким-то страхом. — Теперь уж не ведаю, где.
-Убери, пожалуйста! - Виктор встал и указал на гору тряпок, - если не возражаешь, я пойду в столовую. Разобрал коляску?
-Что-с?
-Мы из деревни привезли бочки-с, где они?
Но, глядя на недоумевающее лицо старика, молодой человек решил, что разговаривать с ним бесполезно. Он вышел и встал в коридор, поняв внезапно, что очутился в незнакомом месте. Почувствовав силы и трезвение рассудка, Воскресенин понял, что это был целительный сон, который окончательно избавил его от болезни. В то же время живот начал его подводить, и непонятно было, где искать хозяина, чтобы тот распорядился накормить. Непонятно было, в каком положении находится Виктор: гостя, подопечного или компаньона. Всё было непонятно, кроме желания есть.
Вскоре с Ильичом, как звали лакея, получилось договориться. Тот всё же вышел из ступора и нашёл запасы, которые лежали в хозяйском леднике и были туда погружены без его попечительства. Непонимание рассеялось, и старый Ильич с большой радостью и охотой стал потчевать барского гостя. Он хлопотал возле печки, грея воду, чтобы молодой человек как следует умылся с дороги. Хлопотал, чтобы Виктор наелся, а тот уплетал за обе щеки и солёные огурцы Афанасия Михайловича, и кусок куриного пирога, который Ильич принёс из лавочки, с удовольствием запивая чаем.
Ильич искренне по-бабьи просил прощения и как-то особенно назойливо старался накормить Виктора. Ведь тот ещё не знал, что несколько месяцев подряд он уже ни о ком не заботился и практически не хлопотал, ведь барин почти отказался от его услуг.
Теперь Ильич был Виктору заботливой матерью, бабушкой и дедушкой одновременно; он чуть ли не сдувал с того пылинки и сразу принялся расчищать комнату, оставив за собой столовую и одновременно кухню.
Хозяин пришел скрытно. Он ходил теперь тихо, не так громко и торопливо, отстукивая каждый шаг. Ни Ильич, ни Виктор не смогли понять, сколько Владимир Альбертович простоял с ехидной усмешкой, опершись на дверной косяк плечом, сложив в узел руки на груди, пока не обратил на себя внимание словами: "Приятного аппетита". Виктор начал кашлять, и как будто аппетит сразу ушел.
Владимир как-то искренне, добродушно рассмеялся, что выглядело странным. Он всегда пребывал будто в своем личном настроении, не давая себя никак разгадать. Сам себе на уме, никого ни под кого не подстраиваясь, старался говорить только на нужную тему. Эта смешливость не казалась иронией. Почему так радовался Владимир Виктору, не совсем было понятно. Он вызвал второй позыв кашля у евшего после смеха, отчего снова засмеялся.
— Смотри, лучше жуй, а то сейчас поперхнешься снова, — заметил Владимир, удаляясь от косяка кухни. — Кушай, кушай, приятного аппетита, — повторил он.
— Спасибо, — сказал Виктор, и плевать он хотел на советы Поглумихи больше не произносить этого слова.
— Потом скажешь, — заметил Владимир саркастично. Он тоже был рад, что Виктор ест, а Ильич бегает вокруг него как нянька.
Пари должно было свершиться. И какое-то сладкое вожделенное чувство в предвкушении выигрыша зашевелилось внутри. Владимир подумал,  что игра еще не окончена, и вот теперь можно загадывать карты, чтобы выиграть банк. Герман проиграл пиковой даме, а он выиграет у туза.

Глава III. Герой не нашего времени
Немного оклемавшись, Воскресенин всё же решился наконец написать матери. Он не писал ей вот уже два месяца. Последнее письмо содержало обещание, что приедет очень скоро. Она жила в городе Т., который находился от Москвы в дне езды, но располагался совсем в другой стороне от имения Афанасия Михайловича.
«Дорогая мама», — начал он и зачеркнул.
«Дорогая маменька…» — новая попытка оказалась менее успешной, чем первая.
Потом началось судорожное подбирание вступления: «Милая маменька…» — снова листок был испачкан не тем и, скомканный, брошен на пол.
«Миленькая маменька!»
«Совсем гадко, — подумал Виктор, — как-то уж слишком приторно». Он положил ладонь под подбородок, испачкавшись при этом чернилами. Дальше обращения слова не клеились, потому что он не хотел её волновать и писать правду: что чуть не умер у Афанасия Михайловича и что уже находится в Москве с чёрт знает кем.
«…А может быть, и знает…» — снова неприятно подумал Виктор.
«Возможно, Афанасий Михайлович, — думал молодой человек, — написал маме, но знать бы что? В любом случае, он её точно волновать не будет и ничего конкретного не даст, оставив это за мной. Значит, всё же надо писать, что я хотя бы в Москве… и верно представить Владимира Альбертовича. Но она, Бог весть что обо мне подумает, если я представлю его в качестве театрала. Наверное, решит, что я подался в актёры!».
Получалось, что желание быть чертом только отдаляло от семьи, хотя раньше все виделось ровным счетом наоборот. Ведь он хотел денежного благополучия и свободы и считал нужным дать это и матери. В то же время отмечал мысли, которые не приходили в голову или которые он старался задвинуть в угол, что мать всегда  будет против его решения, это только отдалит их.
Виктору подумалось, что лучше он напишет, когда уже ничего нельзя будет поменять. Тогда она примет его таким, каким он есть, или не примет, но будет уже поздно что-то менять. Его душу никто не станет выворачивать наизнанку с уговорами, и он не будет колебаться.
Ещё не написав письма матери, Воскресенин уже колебался и выворачивался наизнанку. Совесть грызла, и он старательно её уговаривал: напишет чуть позже и что совсем немного осталось ждать; что лучше сообщит Грише в коротком письме, объяснит, что всё хорошо и что не собирается отступать от цели. Старший брат никогда не корил или отговаривал. Гриша не станет допрашивать, просто расскажет, какой он, Виктор, непутевый и что всегда таковым был, и пусть будет дальше.
Старшего брата командировали с женой в другой город, и Виктор знал, куда писать. Знал, что Григорий даст адрес младшего матери, и та сама пришлет весточку. Виктор был уверен, что она не станет ругаться. Хотя это было и печально, но мать, понимая его опаску, прежде всего начнет с хороших слов и закончит небольшой просьбой ей писать, понимая, что сын не сможет сделать первый шаг.
Виктор чувствовал какая неправда была во всем его желании быть чертом, как она давит и заставляет лукавить, но никак не мог пересилить искушение и отложил перо после того как сочинил короткое письмо брату.
Он писал на шатком деревянном столике возле окна, старался класть лист бумаги к чистому краю, потому что стол не то был засаленный, не то сам от времени так потемнел, что казался таковым. К тому же писал он, стоя коленями на подушке, потому что Ильич так и не дал стула или табуретки, хотя клялся, что обеспечит всем необходимым. Старый камердинер совсем позабыл убрать всё лишнее из комнаты, и здесь по-прежнему в дневном свете валялся всякий нетронутый хлам. На полу среди крошек покоилась часть вещей в джутовых мешках, стоящих возле двери. Иногда откуда-то из мешка или из-под плинтуса вылезал длинноусый таракан и словно в приветствии покачивал коричневыми ниточками как бы говоря, что и сам не понимает что тут есть. Кое-как Виктор разобрал шкаф, чтобы расположить там свою одежду, запихнув тряпки и склянки в ещё один очередной серо-коричневый мешок, который предоставил ему Ильич.
Воскресенин поднял с пола все смятые бумаги, сложил аккуратно письмо для старшего брата. Он отправился в столовую и одновременно на кухню, чтобы сжечь в печке неудобные письмена и отмыться. Виктор понимал, что замарался и не хотел выглядеть дураком.
Там же его и застал хозяин. Владимир точно караулил подопечного, не желая звать того из комнаты.
— Собирайся. Сегодня вечером идем на собрание… — Страстной бросил последнее слово презрительно, точно и самому было неприятно говорить.
— Какое собрание? — взволнованно спросил Виктор, одновременно умывая лицо в тазу.
Владимир начал ругаться как башмачник, изъявляя тем самым, что не хочет рассказывать и презирает весь этот мир, и Виктора, и даже самого себя, но все-таки под конец тирады, очнувшись и сжалившись над гостем, сказал, повиснув на косяке двери плечом в своей любимой позе со скрещенными руками:
— От этого собрания зависит твоя жизнь. Там решат, пригодишься ты или нет. Так что слушай внимательно и запоминай.
Хозяин был пасмурен, задумчив и молчалив. С Виктором по-прежнему не имел сил изъясняться. Тот принимал игру, и ему ничего не оставалось, как ждать. Но в целом от сплетника Ильича Виктор получил много ценной информации о детстве барина, о его родителях и даже о том, как он однажды спас дворовую собачонку в десятилетнем возрасте, вытащив ту из колодца. Но когда Виктор очень деликатно спрашивал старого лакея о настоящей жизни  барине, чем он живёт, тот разводил руками, говоря: «Уволен-с со службы, играет-с… ». Это был уже совсем другой человек.
Жильё Владимира Альбертовича кардинально отличалось от барских хором Афанасия Михайловича, и от общежительной атмосферы пансиона гимназии. Это был замкнутый мир холостяка, с полной небрежностью относящегося к окружающей его обстановке и заботившегося только о своём внешнем виде, потому что, как только Владимир Альбертович выходил за порог, он уже, казалось, и не воротится более, а если и воротится, то ненадолго.
Виктор замечал в течение трёх дней, что по вечерам хозяин уходил напряжённо-задумчивый, давая какой-то незначительный приказ Ильичу, как будто для галочки. А во сколько он приходил вообще было неясно, да и не спрашивал потом со старого лакея исполнения приказа. Виктор и сам был не прочь прогуляться: его как будто на несколько дней позабыли в комнате, как ненужную вещь, и он занимался тем, что перечитывал «Евгения Онегина», привезённого с собой, а также купил в книжном последний номер журнала «Отечественные записки». Недавно он прочитал «Героя нашего времени» в уже старом выпуске и был под впечатлением от Печорина, как от героя, презирающего общественное мнение.
Под вечер хозяин поддел Виктора тем, что тот оделся не слишком-то хорошо и что даже Ильич его перепутал со студентом из-за запыленного неопрятного сюртука.
— Если бы я знал, что тебе не в чем выходить, то попросил Ильича сводить к портному. А сейчас уж иди хотя бы в этом, — и Владимир указывал Виктору на безликий сюртук с безликими штанами, которые впоследствии были кое-как поглажены старым лакеем. Владимир всё подгонял подопечного, чтобы он собирался как можно живее.
А Виктор думал: неужели необходимо идти в глаженых штанах, если от опоздания зависит его жизнь?
Сам же Страстной оказался полностью подготовлен: он был одет в светлый костюм, одновременно подчеркивающий его высокую фигуру и в тоже время не делающий из него щеголя или франта- едва заметная неброская элегантность.
Они выдвинулись поздно вечером. Владимир сказал, что взял время с запасом и что теперь непременно надо ехать на место без всяких остановок, словно Виктор просил заранее где-то остановиться. Он говорил, что необходимо молчать и вдумываться. Молодого человека ни о чём не спросят как новоприбывшего, не потребуют присяги молчания, что целиком ответственность ложится на него, Страстного, и поэтому отвечать станет он. Поэтому Виктор поедет с чёрной повязкой на глазах, а его сопровождающий — нет.
— Не люблю я такие сборища, — поделился с пренебрежением Владимир. — Эта политическая грязь, которая пристает, и ее уже ничем не смоешь. Начинаешь жить не как человек, а как герой романа, который что-то всё строит, чего-то добивается, постоянно надо иметь точку зрения, всё фантазия одна…
— Что плохого иметь точку зрения? Что плохого в том, чтобы идти к своей цели? — задал вопрос Виктор, чувствуя, как давит толстая лента на глаза. Несмотря на то что коляска была закрыта, это казалось ненужной мерой предосторожности. — Я не считаю героев романа плохими. Вот вы Печорина считаете положительным или отрицательным героем?
Виктор не увидел, как Страстной посмотрел на него очень снисходительно. Он хотя и читал «Героя нашего времени», но совсем никак не считал. Для него чтение было развлечением, хотя он мог бы хорошо изложить свои мысли, но когда это особо не требовалось, то и не находил нужным тратить свои силы и что-то доказывать. У него была непринципиальная позиция в этом вопросе, а значит, любую мысль можно было согнуть и опустить.
— Кажется, вы… точнее, ты… совсем, как же-с так выразиться, воробьем считаете…желторотиком что ли… точнее, считаешь. Ну уж мне надоело тенью в комнате сидеть … с тараканами, — нерешительно забормотал Виктор, чувствуя, что не получит ответ на свой вопрос, потому что не заслужил его. Он очень деликатно относился к Владимиру Альбертовичу, стараясь не обращаться напрямую, и поэтому всё время колебался, обращаясь к нему то на «ты», то на «вы».
— Погоди, вот после собрания будешь думать, а сейчас лучше в тени остаться. Это для тебя задание будет такое… — снова снисходительно сказал собеседник, как будто игнорируя возмущение Виктора.
Через секунду, после задумчивости, Владимир спросил:
— Ты пьешь?
— Чего-с?
— Спрашиваю, пьешь? Или, может, табаку купить? Я был немного занят. Совсем позабыл про гостеприимство…
И снова повисла пауза. Владимир явно, как будто, не знал, как обращаться к Виктору. Они оба не понимали положения друг друга, но затруднительно прежде всего оказывалось для Виктора. Он находился на чужой территории и должен был соблюдать чужие правила. Хозяин представился темной лошадкой, которая увозила его в не менее темный лес. Было очень странно думать, что всего-то три года назад Страстной сам окончил гимназию, как рассказал Ильич. На вид выглядел как рослый мужчина на тридцатом десятке, в расцвете своих сил. Вел себя как постаревший Печорин, который уже побывал за границей и вернулся разочарованным жизнью; или как Евгений Онегин, который пережил несостоявшиеся отношения с Татьяной и так и остался холостым. Это был охладевший к жизни человек, в нем оставалась только какая-то открытая рана, мрачная идея, которую нельзя было разгадать, но которая иногда сверкала у него в интересующемся взгляде. Виктор заметил, что Страстной не был тоже время и зол, он скорее казался добродушным. Несколько раз он даже рассмеялся. Например, когда Ильич по-дурацки взял утюг, полный углей, и уронил его. Страстной помог своему лакею, подошвой ботинка собрав в кучу рассыпавшиеся угли, отчего Ильич, конечно, еще больше разволновался, ведь ботинки следовало только выкинуть. В нем еще осталась живость, хотя, к счастью он казался равнодушным. Уснувший вулкан, грозный, но не опасный, у подножия которого долго можно жить и не чувствовать тревоги по привычке.
-Не курю, - брякнул Виктор.
Пьёт ли он — казалось странным вопросом. Разве Владимир не видел сам, что не пьёт? Он же не был каким-нибудь брандалыгой. Воскресенин пытался разгадать своего знакомого, нащупать в нём мысли, бродившие в голове, но столкнулся с чем-то незнакомым, с тем, что ещё не понимал. А значит и ломать голову не стоило: всё очевидно потом объяснится. Был уверен: Владимир станет понятнее со временем. Во всяком случае, Воскресенин совсем не хотел оказаться с Печориным — это означало бы эгоизм, поступки из собственного тщеславия и скуки.
Извозчик подкатил к зданию, находящемуся на окраине Москвы, возле Кунцевских садов. Едва шелестел ветер в кронах деревьев. Он тоже, словно стал заговорщиком на этот вечер, как и бледная луна, пуговицей светившаяся на камер-юнкерском мундире ночи. Та пользовалась своим правом, чтобы подслушивать речь заговорщиков. Она была как бы одной из них, молчаливой участницей событий, интриганкой, которая никогда не выдаст своих истинных мыслей, возможно, потому что у нее их и не было, а были только те, что в нее вкладывали.
Виктор заметил, что встреча проходила в каком-то дачном доме. Помещение казалось очень широким. Публика располагалась в креслах, если пёстрое собрание немногочисленных людей разных неясных чинов прилично было так назвать. Молчаливая служанка — рябая девка тридцати лет — подавала чай. Кому-то подносила рюмку. Потом Виктор заметил даже как будто коньяк, который служка подливала одному бородатому господину в шинели, что было несколько странно видеть летом.
На ум пришло:
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полужуравль и полукот (1).
Его проводник сам отказывался от выпивки за приведённого, прося только чай, и как бы оставил Воскресенина в стороне без права голоса. Тот понял и подчинился.
1 А.С. Пушкин “Евгений Онегин”

Глава IV. Новый Вавилон
В последние несколько дней Владимир занимался азартными играми. Один вечер он заехал к Эльвире Андреевне, чтобы отдать ей сумму. Та вцепилась в него как кошка или жена, которой у него никогда не было и не будет, и всё приставала, чтобы тот рассказал о деле. Владимир лишь таинственно медлил и говорил: "Будет вам... будет...". Она в итоге задержала его на несколько часов. Снова было взято неприятное обещание приезжать чаще, иначе спектакля не получится.
Ему везло не только в картах, но и в бильярде, как и в рулетке, отчего становилось скучно и терялся всякий азарт. К тому же надо было как-то незаметно поддаваться, чтобы чего доброго его не обвинили в шулерстве. Игральных домов в Москве, благо, оказывалось много, и он не задерживался больше одного вечера в одном, а иногда проходил и по два за вечер. Страстному не хотелось сделать из своего развлечения работу, иначе пришлось бы тогда бросить и это дело. Потому что как в добрых делах, так и в постоянной работе Страстной не видел никакого толка.
Что собрание будет большой тайной, было очевидно еще с самого начала. О дате и месте сообщил лично Мразов, как и сообщил, что соберутся там только дворяне, что он, Вавилон Вавилонович, поручится своим именем за Владимира и его "компаньона". На таких собраниях не принято было представляться: имя являлось тайной, ему придавали сакральное значение, но в то же время и не отменяли чисто практический смысл. Боялись Третьего отделения, которое, узнав имена, может установить слежку за членами, что станет началом конца.
— У всех на собрании будут прозвища по первой букве имени или фамилии или же просто поддельные фамилии, - поучал Вавилон Вавилонович своего подопечного перед началом важной встречи.
— Как же у тебя фамилия там? — резонно спросил Владимир.
— Сам знаешь, уж не дурак.
Владимир понял, что его называли Вавилоновым.
— Тогда как мне представляться? — надменно продолжил Страстной, уже как бы паясничая.
— Горшком называйся. Или ты не понял, что я тебе сказал про первую букву имени?
Собеседник уже всё осознал и долго раздумывал, не масон ли Мразов. Просто слышал о них, но как-то никогда не задумывался, что встретит. Далеко стоя от заговоров и покушений, и ранее имея в себе любовь к родине и уважение к государю, казалось, душа совсем могла не принять другого устройства. И всё, что было обратным, виделось противно и мерзко. Но это являлось как будто воспоминанием. Сейчас требовалось учиться жить заново без любви, а значит, и то, что он любил, медленно, но верно обесценивалось. Мразов не мог не знать направление мыслей подопечного и поэтому доверял Страстному как упырю, не погубившему себя на мелких ошибках новичка в течение нескольких месяцев безотрадной жизни.
Было мерзко слышать о Третьем отделении, но Владимир всегда относился к слуху о нем неприязненно, он был распространен и в офицерской среде, и даже в игорных домах о нем шутили. Он ощущал себя участником, кусочком пазла, но, не считал, что этот пазл пригодится, лишь думал, а может, и надеялся, что был картой в колоде, до которой никогда не доберётся игрок. Все эти встречи казались Владимиру заранее провальными, а свой голос среди таких гордецов, как и он, не ценил и не считал, что его мог кто-то тоже оценить. Он представлял собой фигуру, которая не имела права ничего делать, а значит, и не могла дельного посоветовать. Нужно было надеть маску жреца смерти, который лишь придаёт обществу вес, но никак качественно не меняет деятельность.
Заговорщики собрались на даче у неизвестного и не представившегося хозяина, что уже было неприятно, хотя и не слишком смущало, ведь Владимир не любил формальности, хотя и большие вольности ему тоже не нравились. Даже ямщик за ними заехал, уже нанятый, знавший, куда везти. И дорогу в темноте сложно было разглядеть, хотя на прозрачном небе ярко горела луна.
Молчаливый, точнее немой, лакей провёл приехавших в залу. В просторной, богато убранной комнате находились столы и кресла, как полагается для литературного или просто светского вечера, где велись беседы без танцев. Возле каждого маленького круглого столика на резных ножках находились по одному или два кресла. Таких мест было с десяток. Некоторые гости уже сидели за столиками по двое, но больше сидели раздельно — по одному. И уже пили подносимое угощение. Кто-то закусывал. Окна были прикрыты плотными шторами, отчего в зале, возможно, стояла некоторая духота, которую Владимир чувствовать никак не мог, а только предполагал. На стенах горели свечи в канделябрах. В углу покоилось фортепиано. За заговорщиками молчаливо наблюдали старинные портреты со стен. Только на миг Владимиру показалось, что он снова увидел в углу, недалеко от двери, попугая, но это был бюст какой-то женщины с высокой причёской.
Невидимые копья взглядов пронзили его, когда Владимир вошел со своим подопечным в залу. Тот стесненно шел позади. Собравшиеся не смотрели прямо, многие делали вид, что и не замечают. Интуиция вошедшего подсказывала, как он им всем интересен, он чувствовал кожей, как все таращатся на его статную фигуру. Страстной не мог быть незаметной личностью. Но в то же время, если бы захотел, мог стать незаметен. Это тоже уже оказалось одной из его черт, которая дана была, чтобы подбираться близко. Сейчас же не требовалось скрывать себя. Да и его как будто застали врасплох. Владимир не ожидал, что на входную дверь уставлено так много взглядов. Эти глаза пронзали любого входящего в неё. Страстной принял весь залп на себя, Виктор же держался за спиной наставника.
Ни с кем не здороваясь, что в другом бы обществе показалось неприличным, они с Виктором и сами сели за свободный столик в темноте угла, чтобы стать неприметнее.
Страстной насчитал глазами человек двенадцать, возможно, было и больше, но кто-то упрямо прятался в тёмных углах. Казалось, самые активные члены располагались в центре. Вид собравшихся господ явно не казался бедным. Тут находились и молодые люди, но с надменным взглядом. Они просто и нагло смотрели на Владимира, иногда разглядывая его знакомого. Какой-то господин, не по погоде одетый, с длинной чёрной бородой, также без всякого стеснения рассматривал новоприбывших. Присутствовали и очень солидные господа, которые держали дорогие трости в руках. Кто-то курил трубку. Собралось светское общество. Возможно, не один Владимир пришёл сюда впервые.
“Пусть смотрят, — думал он, — пусть оценивают. Нам придется участвовать в общем деле вместе, и не я должен буду слушаться, а они меня. В конце концов, вряд ли кто-нибудь из них согласится быть упырем, хотя они и есть упыри…”.
Несмотря на то, что выпить и хотелось, Владимир отказался от коньяка, потому что после встречи с Мразовым его давно омертвевший организм снова не принимал ни еды, ни питья, словно Вавилон Вавилонович опустил рубильник и действие жизни прекратилось. Сопровождавший его, хотя и проявил ерничество в карете, но все же сам оцепенел и подчинился, отчего наставник за него не беспокоился.
***
Ожидание пугало. Виктор осторожно пил чай без закуски, поглядывая на недвижимого как памятник сопровождавшего его Владимира. Тот сосредоточенно разглядывал присутствующих.
Разговора почти не слышалось. Все молчали. Ожидание повисло в воздухе, растягивая ночь. Через минут десять вошел невысокий светлый чахоточный с виду человек, весь какой-то миниатюрный и прыткий как сверчок. Он буквально ринулся в середину залы.
— Рад приветствовать вас, господа. Ко мне вы можете обращаться как к вашему другу Б. Для кого-то я уже давно брат Б.. Но все же я еще раз напомню, что всем нам требуется соблюдать инкогнито, поэтому мы не будем общаться по именам и заранее условимся, что все доверяем друг другу. Все мы братья и не можем не быть таковыми.
Б. напоминал Белинского, как про себя отметил Виктор. И далее он старался всем присутствующим дать имена в соответствии с их внешним видом и своим собственным впечатлением. Делал Воскресенин это совершенно непроизвольно, к своему сожалению, иногда забывая, на какую букву было обращение к тому или иному человеку.
Дальше Белинский затянул конструкцию из слов, предложений и оборотов о том, что требуется еще раз напомнить о давнем и недавнем прошлом, и высказать свое мнение.
Б. начал говорить о Французской революции в конце прошлого века в положительном ключе, что несколько взволновало Виктора, потому что он и сам иногда был не прочь поддержать любой бунт против начальства, собственно, если это касалось свободы высказывания и цензуры. Но речь шла не про свободу и даже не про освобождение, а про какой-то технический характер революции. Белинский и некоторые другие члены общества не романтизировали ее, а скорее выделяли принципы, которые привели в итоге к победе, выстраиванию нужного государства во главе с нужным человеком. И поэтому разговор казался чудным, совсем не родным уху.
Маленького оратора поддержал солидный господин с тростью, которого Виктор про себя окрестил Чичиковым. Какой-то разночинец с чёрной бородой, больше похожий на аптекаря-еврея, ответил, что дела ему нет до Франции. И Белинский со всей своей чуткостью сказал, что надо использовать только опыт.
Потом перешли к Июньскому восстанию во Франции 1832 года. Тут своё мнение высказали молодые люди, что это была победа зла над добром. Под злом, естественно, они имели в виду подавление народного бунта самодержавием. Хотя во Франции официально не было самодержавия…, но это никого совсем не смущало.
— Ближе к делу, — потребовал "еврей", — чтобы создать смуту, необходимы посторонние факторы: неурожай, бедность, нужны люди, доведённые до судороги нищенства.
Один молодой человек, явно овеянный духом романтизма, которого Виктор назвал Рылеевым, с ним поспорил, что всё это уже есть.
— Нет-с, факторы ещё не созрели. Я и веду к тому, что надо создать их искусственно.
И тут заговорили о недавнем прошлом — о польском восстании, что врезалось в мысли Виктору как нечто странное, которое раньше задело бы его за самое нутро, ведь это было так близко, и позиция его оказывалась так неоднозначна в данном вопросе. Какое-то суеверие душило безнадёгой, нежеланием понимать, что это восстание было неизбежно. Но вот здесь и сейчас обсуждались мелочи, которые стали главными ошибками, приведшими к провалу и подавлению заранее приготовленного бунта.
Виктор очутился на стороне зла, душа его немного смутилась резкому повороту. Все собравшиеся непроизвольно были ему неприятны. Он не мог разделить желания разрушать ради разрушения, в нём не находилась безликая ненависть к отечеству, как это было у присутствующих.
Разговаривая о польском восстании, Белинский обращался публично то к одному, то к другому, спрашивая: "Как надо было поступить, чтобы оно увенчалось успехом?"
Аптекарь-еврей опять указывал на отсутствие факторов и недостаточную подготовку народа. Прозвучала мысль о том, что это было чье-то упущение, что тайные общества плохо работали, не учли: необходимо заняться сначала низами. Тут же вспомнили о декабрьском неумелом восстании среди дворян как показательном примере того, что одна интеллигенция сама по себе не справится, хотя и обязана быть направляющей силой. Давящей волной должно являться управляемое мнение низших слоев: крестьян и разночинцев. Что опять же несложно показать на примере церкви, которая заполняет пустое пространство в головах народа, выстраивает их точку зрения и является рупором царя.
— Вот именно, а чтобы управлять крестьянами, нам нужно заменить царя. Какой-то неразрывный круг. Мы же и начинали с этого, — заметил Чичиков. — Всё это пустое. Дорогой друг Ш., — и он обернулся на аптекаря, — правильно говорит, нужно создавать факторы.
— Вы же знаете, что сейчас все мы как бы под колпаком из-за этих восстаний, дорогой брат Е., — обратился к Чичикову Белинский. — К сожалению, надо сначала потихоньку подпилить сваи, чтобы в какой-то момент здание рухнуло.
Выступил один знатный господин с каким-то английским произношением, похожий тоже на кого-то из «Мёртвых душ», которых Виктор терпеть не мог и поэтому больше не брал из них имён. Он заметил, что необходимо дождаться знака, который бы возвещал начало удобного случая для нового восстания. Воскресенин нарёк господина «Лордом Байроном», хотя в нём и не было внешнего сходства с собственником этого имени.
— Что за мистицизм? — возмутился «еврей». — Мы вам сами этот знак нарисуем на небе или где угодно.
— Я бы не стал отклонять такой расчет, — заметил ведущий Б. — Мы тут все собрались потому, что собираемся всегда, когда луна имеет полную силу, чтобы прибавить нам знаний.
Далее собрание приобрело какой-то мистическо-материалистический характер. Как-то совершенно обыденно начали решать, кого будут убивать в этот раз.
Рылеев, поддержанный другим таким же романтично настроенным товарищем, похожим на льстящие своим оригиналам портреты Кипренского, предлагал сразу министра или, на худой конец, генерала. Еврей посмеивался.
— Давайте вотировать за высоких личностей! - предложил Б.
Голосование окончилось отрицательно.
Чичиков предложил каких-то литераторов, выступавших в пользу крепостного права, видя в них ущербность точки зрения. Белинский заметил, что уже таковых особо и не любят, и скорее они создают дурную славу самому крепостному праву.
Неясный, завернутый в темное пальто так, что из-под ворота светились только ненавидящие глаза, господин, которого так и назвали "Тёмный", предложил на ломаном русском с примесью польского убить церковника, раз он является рупором царя.
— Ещё чего, не дай Бог, из него святого потом сделают! — заметил Белинский, который как-то вообще презрительно говорил о церкви, изъявляя мнение, что она сама по себе развалится.
Аптекарь-еврей, наоборот, считал, что надо избавиться от лишнего населения и не стоял за так называемую независимость. Ну, для чего это делать, точно не говорил, кроме того, что с помощью высвободившейся денежной массой можно будет управлять общественным мнением.
— Господа, скоро закончится действие луны, вот уж и рассвет. Нам необходимо договориться, ведь так и не решили, кого отдавать в жертву, — забеспокоился Белинский, заглядывая за штору.
Дело коснулось того: имеет ли смысл приносить жертву революции, которая всё равно сейчас не выстрелит? На что было сговорено, что, конечно, имеет, ведь жертва должна дать только шанс дальнейшим поколениям, и не хватает именно этого самого выстрела, инцидента прямо сейчас, чтобы запустить цепочку.
Наконец Белинский подошёл и к Владимиру, представляя его как человека "Вавилонова", "жреца". Он спросил, какую жертву необходимо выбрать для восстания.
Тот поначалу буркнул что-то, но всё же ответил, что если им нужна жертва, то он её обеспечит.
— Много ли людей умирает каждый день, и всё это уходит в никуда… — проговорил Владимир.
— Значит, нам нужен видный деятель, который выступает за самодержавие, — и Белинский назвал нескольких литераторов, чиновников при государе и даже начальника третьего отделения.
— Так какой смысл в том, чтобы устранять того, кто выступает за самодержавие? — вмешался в разговор Чичиков. — Мы постоянно о них толкуем… Давайте все же как в Библии. Вы Библию читали? Если убьем кого-то из тех, кто стоит за самодержавие, то он станет как Христос жертвой, чтобы потом самодержавие ещё больше окрепло. Вас только за это осудят. Власть себя не настолько скомпрометировала, чтобы с ней бороться, как во французской революции или восстание какое-нибудь делать…
— Так что же вы предлагаете? - спрашивал Белинский.
— Так я же и говорю, что же вам непонятного?! — возмущённо ответил Чичиков.
— Да что же вы говорите? Вы хотите сказать, что надо скомпрометировать?
— Я хочу сказать, что надо убить либерала, то есть своего. В церкви тоже совершаются жертвы, не забывайте, там делят тело Христа и всем раздают для сопричастия. Жертвы совершаются из своих.
Заметно было, как Белинский побледнел в свете немногочисленных свечей, которые уже были сменены несколько раз, но в то же время никто не возмущался. Точно тихий ангел пролетел посреди комнаты. Минуты две общество молчало. Слышно было, как шевелятся мысли в головах у заговорщиков.
Нестройно разговор начался снова. Все резко перестроились. Белинский задавал вопросы присутствующим и спрашивал, кого можно отдать для покушения. Очевидным казалось, что нужно взять видного либерала.
Но либералов отдавать было жалко. А все видные находились под охраной.
— Чтобы вызвать реакцию, нужно не просто застрелить человека … — заметил Владимир, возле которого по-прежнему стоял Белинский, нависая над ним как туча. Он не хотел отходить, одновременно держа в напряжении и Виктора.
— Только не говорите, что мы должны его порезать на части и съесть? — с каким-то хладнокровием заметил Белинский, словно, видимо, уже когда-то подумывая над таким способом.
Глубокомысленная идея вызвала некоторый спор между двумя аристократами, один из которых находил ее очень даже хорошей.
— Я не собираюсь предлагать есть… Хотя, конечно, попробовать его крови можно… — Владимир усмехнулся своей шутке, точно не зная, кто в курсе, что он упырь, а кто - нет.
— Я - не венецианский купец, чтобы пить чью-то кровь, - заметил аптекарь-еврей.
Наконец, молчавший до этого некий аристократ, которого Виктор наименовал Крошкой Цахесом, потому что тот был низок, сказал, что нет тут ничего дикого. И что ему кажется слова "кум Вавилонова" — как нарекли Владимира — о том, чтобы создать инцидент необычным убийством, вполне адекватным. Аристократ говорил с французским акцентом, очень неспешно. Он заметил, что есть на примете один хороший либерал, служащий при дворе, неплохо владеющий ситуацией. А главное — которого любит народ, и смерть которого будет действительно трагедией, причём это опорочит прежде всего власть, не смогшую его защитить.
— Мы можем потом в газетах написать, что царь хотел, чтобы его убили, потому что тот обличал его. Это был лишний для государства человек, но любимый народом... Господа, по факту этот человек действительно ничем не помогает нам и не помог бы, кроме как своими прекрасными речами об освобождении крепостных. Он имеет недурную репутацию. Нужна непорочная жертва, - закончил свою идею Крошка Цахес.
Тогда запротестовал Чичиков:
— Что же от нас останется, если мы всех мало-мальски честных либералов будем отдавать в жертву каждую неделю, как в церкви, а то и по два раза в честь "великих праздников"?!
— Я думаю, — сказал Крошка Цахес, — что на этом можно как раз и построить нашу «церковь». Только так она будет и держаться: на крови, жертвах и возмущении. Потому что до этого она пыталась держаться на справедливости и народной воле. Мы все хотели свободы, но оказалось, что она взята в плен. Народ сам не может подняться, пока его, как крепостного, не пнут каблуком под ленивый зад. Нам надо высвободить волну возмущения и получить отклик, или хотя бы эхо, которое долго будет гулять в народе, да там и закрепится.
— Главное, чтобы не стало притчей во языцех и не произвело обратный эффект, — заметил аптекарь, — а то так легко и опростоволоситься.
— Как можно - с? Где вы видели жрецов, которые плохо делали свое дело? Тут проблем не будет… Предлагаю голосовать. Голосуем, кто будет жертвой, — спросил Белинский. — Уже посветлело. Луна скоро растворится.
Крошка Цахес сказал, что может дать список для очередного собрания, и луна укажет, кого они станут приколачивать в следующий раз. А пока пусть возьмут того, кого он им предлагает, тем более предложение это все еще было сделано под луной.
Проголосовали. Большинство было за выбор Цахеса.
— Единственное, — заметил Белинский, — пусть тогда «кум Вавилонова» скажет, как надо правильно подойти к убийству. Он же говорит, что застрелить нельзя, а это самый простой способ… У нас, видите ли, дворяне и не могут руки пачкать. Так уж подскажите, как сделать красиво, — обратился он к Страстному. — Тем более, вы у нас жрец вместо Вавилонова.
— И ангел смерти тож… — заметил саркастично Владимир, положив ногу на ногу.
***
Владимиру хотелось немного раскрепоститься шуткой над самим собой. Тем более внутри него начиналось какое-то подтрунивание над обществом, потому что он чувствовал силу над этими людьми. Страстной ощущал, как жажда всё росла в нём, и понимал, что желает совсем не крепкого алкоголя, как думал ранее. Это происходило тогда, когда заговаривали о жертвах. Точно сам становился не свой и видел, что эта маленькая ячейка представляла собой "десятку", где во главе стоял Вавилонов — десятник, а может быть, уже и сотник, а теперь Владимира поставили сюда. И где-то обязательно был тысячник.
Все это представлялось строительством нового глобального государства, которое бросало вызов самому Богу. Члены его так увлеченно пытались построить это здание. В своей гордости и для лучшего скрепления искали очередную жертву. Граждане нового Вавилона были непримиримы даже тогда, когда их строительство разрушалось. Они собирали все заново. Где-то уже рос новый Антихрист. Старый, Наполеон, не смог выстроить свою империю, теперь ее выстраивали в России.
После собрания они молча ехали в экипаже. Виктор был снова с завязанными глазами. Тем более посветлело, и можно было разглядеть дорогу. Он еще не был принят в члены и голоса ему не давали. За его действия отвечал «кум Вавилонова», как и за жизнь в целом, за которого отвечал сам Вавилонов. Только луна ни за кого не отвечала, до нее не могли достать, чтобы вовлечь в свою круговую поруку.

Глава IX. Щелчок по носу
В вечерний час Эльвира Андреевна уединилась с Владимиром в туалетной комнате, где легче всего было остаться без свидетелей. Он пришел к ней незаметно по темному входу, чтобы дворня не видела, потому что слуги любили сплетни, а хозяйка была там, как правило, главной героиней. Впрочем, всех сплетников она уже выгнала. Оставались только те, которые понимали, что надо держать язык за зубами. Среди дворни были доверенные лица, через которых можно было сообщить, каким гостям следовало всегда давать отворот-поворот, говоря, что хозяйки нет дома, а каким, наоборот, указывать, куда идти. Для Владимира Эльвира Андреевна всегда оставляла сообщения ключнице, которая жила в отдельной комнате прямо под лестницей. Лакеям она не доверяла.
Заранее Владимир знал у нелюдимой и молчаливой старухи, что княгиня его ждет, где ждет, и дал ей монету за хорошее служение. Та сразу подобрела и сказала: "Спасибо, родненький!" на цыганский манер.
Зарецкая, как всегда, оказалась прекрасно одета, представляла собой нимфу с бледной кожей, которая решила нарядиться в бальное платье, прямо придя с пира Диониса. С бессменным своим шиньоном из светло-русых волос, с длинными ресницами и розовыми губами, она всегда казалась Страстному какой-то фарфоровой игрушкой, с которой нельзя играть, но можно всегда любоваться. А сегодня у нее еще в ушах сверкали длинные серьги, и на шее красовалось алмазное колье тонкого плетения, точно она пришла на свидание с ним как с возлюбленным, чтобы его покорить своими драгоценностями. Она не представляла для него большого интереса. В последнее время он неприятно чувствовал, что обязан ей. Эльвира Андреевна, в свою очередь, перестала быть столь взбалмошной, как ранее. Стала серьезнее, даже злее. Явно роль упыря изменила её не в лучшую сторону, она как будто потеряла свою человечность, хотя при этом оставалась той же хрупкой женщиной, любившей внимание к своей персоне, ревнивой до поклонников. Княгиня не любила приглашать на свои балы много женских особ и предпочитала мужское общество.
— Сделайте мне одолжение, — откровенно начал Владимир, — нужно пригласить на выступление господина А. Это мой знакомый, точнее будущий знакомый. Требуется его протекция для дальнейшего дела…
— Какого дела? — заинтересованно спросила княгиня. Она была в игривом настроении и как будто не воспринимала всерьез сказанное собеседником или не хотела слушать, выманивая тем самым сведения о компаньоне Страстного. По ее голосу очевидно было, что она очень хочет разузнать, что молодой человек из себя представляет и в чем заключается интерес в нем для самого Владимира.
Пришлось рассказать о пари, но рассказчик умолчал о том, что необходимо выплатить ещё и долг. Последнее она бы совсем не поняла. Да и весть о пари Зарецкая приняла в штыки. Он не говорил, что хочет устроить смерть господина А. Он только сообщил, что ему предстоит войти в доверие Виктора и сделать того упырём. Она могла перестать быть с ним откровенна. Хотя княгиня бы простила в итоге шумиху, созданную вокруг своего либерального театра и убитого либерала, как шалость Владимира, потому что ей ничего не оставалось, как простить.
Эльвира Андреевна невольно отвернулась на свечи, горящие в канделябрах, и долго думала после новости о Викторе.
— Какой кошмар! Вы хотите меня сгубить! — сделала необычный вывод Зарецкая.
— Да с чего же? — недоуменно спросил Владимир. Он начал подозревать, что она могла как-то догадаться о господине А. Но та не спросила, зачем нужно его приглашать.
— Как же вы не понимаете! Если не будет вас, то не будет и меня! — Она бросила злой взгляд на недоумевающее и в то же время насмешливое лицо собеседника. Тот, очевидно, не боялся ничего.
— Вы ни одна в целом мире, — Владимир все же решил успокоить княгиню. — Не надо за меня хвататься. К тому же я невольно прихожусь для вас начальником, если рассуждать по логике упырей. Это не отнять. Ведь через меня вы такой стали. По старшинству я главнее вас. Но есть и главнее меня…
— Главнее чего? Кого? — у Эльвиры Андреевны как будто начиналась истерика.
— Вы меня совсем отказывается слушать. Я вас главнее! А меня старше, конечно, Мразов. Просто если меня не станет, то вы подчинитесь ему, а если его не станет, то другому.
— Не говорите так, пожалуйста. Я не хочу подчиняться, я хочу жить! — воскликнула отчаянии Зарецкая. Точно услышала свой приговор.
— Я тоже хочу жить, но уже поздно, — бросил собеседник, точно камень в воду, и тот утонул. — Но это среди упырей так. А в обществе, конечно, никто не приказывает вам быть на том самом положении, в котором вы пребываете.
— Что вы, верите этому Мразову? Вообще не слушайте его! Он вас погубит!
— Вавилон Вавилонович пока мне начальник и даст всё, что я попрошу. Не обманывал ещё. Естественно, не без лукавства, но всё же ему можно доверять, иначе никак.
— Когда же можно ожидать званого вечера? — обратилась лукаво Зарецкая, прикрыв свою улыбку веером, который держала все время в руках.
— Какого вечера?
— Вечера нечисти… Мы же должны когда-нибудь все встретиться и познакомиться?
— Наверное, будет, но мне о нём никто не сообщал. Я бы не хотел такой встречи. Знаете ли, с Мразовым-то не хочется обращаться. С живыми всё-таки лучше...
Зарецкая начала обмахиваться веером, словно ей стало душно. Иногда волны воздуха попадали и на Владимира.
Она внезапно спросила, глядя на него:
— Что же с нами будет, когда мы умрём? Вам не страшно?
— А чего мне бояться? Темноты? — презрительно кинул Владимир.
— Неужели вы не верите в Бога?
— А вы верите? Такая умная женщина и верить в фантазию? Разве не видите, что если бы Он был, то нас бы тут не было? Разве Он допустил, что упыри ходят по миру?
— Как же вы не забыли, что повелитель всего мира — князь тьмы, и мир этот во владение ему отдан… — почти пафосно сказала собеседница, как играла на сцене.
— Слушаете свою воспитанницу? Что же, не видите своими глазами, что мертвые ходят? Живые живут как мертвые… Самые добродетельные погибают, а лицемеры как наслаждались жизнью, так и будут ей наслаждаться и дальше… Не заставляйте меня разочаровываться… — спокойно произнес Владимир. Он был неумолим в своем мнении, чем немного снизил истерику Зарецкой.
— По-моему, вы всегда были разочарованы в этой жизни и оттого умерли раньше времени. Сейчас не хотите верить, потому что вера не пропадает после смерти, а только подтверждается. А у вас-то ее и не было. Верите в пустоту, вот всё и подтвердилось, потому что вы ее своим поведением демонстрируете.
— Так вот моя вера подтвердилась. Церковь верит в идола. Это всё бессмысленно, — резко выразился Страстной, не желая больше разговаривать на тему религии.
Они помолчали, каждый думая о своем. Эльвира Андреевна всё смотрела на Владимира, но теперь собеседник смотрел на горящие свечи в канделябре. Они сидели на разных концах дивана, как поссорившаяся пара.
— Вы помните, как умирали? — наконец нарушил тишину Владимир. — Что вы видели?
Эльвира Андреевна повела оголенными плечами, показывая, что не помнит или ей всё равно.
— Я ничего не видел, как будто и не умирал. Поэтому мне кажется, что смерть — это какой-то обман. На самом деле её нет. Одно притворство.
Он подвинулся поближе к княгине. Та ухватилась за кума взглядом. Его рука невольно поднялась на спинку дивана за её спиной.
Очень вкрадчиво Зарецкая посмотрела на собеседника, будто оценивая жест. Он не извинялся перед ней напрямую, но сделал первую попытку к примирению ссоры, которая образовалась после небрежного разговора о пари и о презрительном отношении к судьбе в целом.
— Помню ваши глаза, — ответила Зарецкая, приняв извинения. — Видела их в конце туннеля. Я слышала Бетховена и шла на ваш взгляд.
Эльвира Андреевна сделала особо большой взмах веером, чтобы попасть в глаза Владимиру волной воздуха, и тот зажмурился от порыва ветра.
— Всё ложь… — опять завёл свою любимую волынку Владимир.
Зарецкая положила ему на губы веер, останавливая.
— Признайтесь, вы меня любили? — спросила, кокетничая, княгиня. Её настроение резко подскочило, точно она снова вошла в роль.
— Богиня, — ответил Владимир без всякого лукавства. Он умел сыграть на своих истинных мыслях, не притворяясь, но в то же время не договаривая, — почитал и буду почитать всегда. Я полюбил вас, как только встретил…
— Это же вам пять лет было, вы меня опять унизить решили!
— Всё это ложь, не верьте своим чувствам… Вы просто никогда бы не обратили внимания на меня, если бы не стали упырём.
— Неправда!
— Всяк человек ложь. Так действует магнетизм. Я не в том статусе, чтобы за вами ухаживать. У меня дурная репутация…
— Да уж, знаю, какая ваша репутация. Всё в картишки играете. Кого удивишь?
— Дело не в картах…
Она не дала договорить своему собеседнику.
— Я сама тут статус устанавливаю. В этой комнате я хозяйка, как и во всём имении, — резко произнесла Зарецкая. — Поцелуйте меня, cher! (1)
Последнее слово было брошено с упрёком. По всей видимости, Эльвира Андреевна уже пошла на принцип: ей неприятно было находиться в положении женщины, которая бегает за мужчиной. Она желала немного принизить его, поуправлять, сделать своим угодником.
Страстному самому неприятно было угодничать, гордость протестовала против того, чтобы идти на поводу, но он всё же сделал усилие и поцеловал её в щеку.
— Вы ещё в лоб поцелуйте, как покойника целуют! Вы меня обидели. Теперь просите прощения! — надула губы хозяйка. — Вам придётся меня снова целовать в знак примирения!
Компаньон на сей раз приложился к её губам. Ему надоело играть, он понимал, что слишком много поставлено на карту и ссориться совсем было ни к чему, поэтому решил удовлетворить просьбу женщины. Единственное, от чего он не удержался, так от того, чтобы не приложить тыльной стороной безымянный палец к носу княгини. Он точно играл с ней как с девочкой, приподняв её бледный кончик носа. Это был жест в знак того, что Эльвира Андреевна сама над ним подшутила, ведь она щёлкнула его не так давно по носу веером.
Этот маневр сильно разозлил княгиню, рассчитывающую на любовную взаимность. Она встала, собираясь уходить, но не могла решиться. Глаза ее горели огнем.
— Дайте мне познакомиться с Виктором поближе. Я сама соблазню его, будьте покойны. Скорее разберемся с делом!
— Пожалуйста, не стоит, — отвлеченно ответил Владимир, — решу сам.
— Он вам что — сын родной? Ну я же вам подчинена, почему бы не доверить работы низшим сословиям? - с горькой иронией произнесла княгиня.
— Эльвира Андреевна, вы прекрасны. Я не хочу, чтобы вы марали руки.
— Да уж, о моих руках не беспокойтесь…
— Что за глупость? Что вы верите этому Морозову? — не унималась собеседница.
— Мразову! — поправил Владимир.
— …С Виктором можно уже разобраться… Зачем тянуть? Сделаем его упырём. Я обольщу, и он отдаст свою волю. Вы закончите дело.
— На нём нет смертного греха…
— Да откуда вы знаете, и зачем он нужен? Разве вы верите в Бога?
Владимиру не нравились вопросы.
— Он верит. Но Бог тут ни при чём. Грех притянет к земле. Это договор, скреплённый кровью, смертью и грехом.
Страстной с явной пренебрежительностью процитировал по-английски:
“Кто начал злом, для прочности итога
Все снова призывает зло в подмогу”.(1)
— А вы уговариваете как леди Макбет… Неужто вошли в роль? Но только прошу, не сойдите с ума, — заметил Владимир в своём шутливом тоне.
— Когда мёртвые сходили с ума? — недовольно отрезала Эльвира Андреевна.
Вечер окончился холодностью. Хозяйка взяла себя в руки после возмущения. Страстной понял, что навлек на неудовольствие княгини, и решил быть поаккуратнее и уважительнее. Она, конечно, его простит, но с гордой женщиной, которая к тому же являлась упырем, лучше было не шутить.
Владимир как никогда чувствовал, что надо обращаться к Эльвире Андреевне на «ты», потому между упырями не должно быть человеческого этикета. И подумал, что она это тоже ощущает, но Зарецкая по-прежнему ломала комедию. Не хотелось, чтобы она обижалась как женщина и входила в роль дамы с попранными чувствами. Владимир замолчал. Ему не нравилось расставаться с человечностью в себе. Она по капле незаметно выходила, а он не видел этого каждый день, но, оборачиваясь на свою прошлую жизнь, с ужасом замечал, как сильно изменился. Это отчётливо отражалось только на больших отрезках.
***
«Что он о себе возомнил? — думала Зарецкая, идя в общую залу, где репетировала Катерина. — Принимает меня за простушку, с которой теперь можно поиграть и выбросить как куклу? Надо бы прекратить идти на поводу…».
Зарецкая не хотела признаваться себе, что они с кумом перешли человеческую грань и общались на те предметы, которые люди в принципе не обсуждают.
Она все еще рассуждала как человек. С одной стороны, Эльвира Андреевна возмущалась поведением кума, с другой — думала, что снова его оправдает, несмотря на то, что с ней никогда так фривольно не поступали: вместо поцелуя — щелчок по носу. Просто взял и сделал. Эти отношения как будто совсем потеряли романтический флёр, который она так желала создать между ними.
Она ощутила, как перестала испытывать к нему родственную любовь, да и вообще какую-либо доброту. Если бы кто-нибудь сказал, что она потеряет любовь к одному человеку как к жизни в целом, то она бы никогда не поверила, что такое может быть. Но её никто не спрашивал. Она согласилась только тем, что не отказалась от участия.
1.Вильям Шекспир. Макбет (пер.Б.Пастернак) АКТ III
Оригинал
"Things bad begun make strong themselves by ill."
1 по франц “Дорогой”

Глава X. Женихи
Эльвира Андреевна прошла в залу, где играла Катерина.
Её подопечная была названа на иностранный манер, и другим она велела называть её так же. Они разговаривали по-французски:
— Ты выучила новые ноты?
— Да, мадам, — сухо ответила Катерина.
— Так быстро?
Разговор не клеился. Эльвира Андреевна всё ещё была взволнована поступком своего кума, не хотела принимать отказа — это било по самооценке. По своей самонадеянности она рассчитывала, что Страстной будет отвечать взаимным флиртом, раз она помогает. Но уже поняла, что он считает себя сильнее, вольнее её, а значит, не пойдёт на уступки, не станет притворяться и подыгрывать.
Они обменялись с Катериной ещё несколькими фразами по поводу её занятий на фортепиано и в целом занятий по французскому. Эльвира Андреевна точно спрашивала урок. Но потом, глядя на Катерину, которую пятый год держала под своей опекой, начала думать в такт своим желаниям.
Девушка уже была хорошо образована, научена светским манерам, французскому языку, но при этом в ней не находилось никакого желания занимать светскую беседу, красоваться на балах и тем более быть украшением вечера. Хотя она была весьма недурна собой: здоровая бледность лица, округлые нежные черты, длинные темные волосы, уложенные в блестящий пучок, — блестящий "газон" и завитые по моде локоны по бокам, чуть прикрывавшие уши. Ну, если бы художник хотел нарисовать портрет, то, несомненно, нашёл бы что-то неправильное в чертах, а именно — небольшую раскосость правого глаза, которая ничуть не портила вида греческой нимфы. Мечтательный, немного печальный, даже скорее страдальческий взгляд, который всегда присутствовал у неё и который не ушёл даже с воспитанием - именно из-за этого взгляда девочка и приглянулась княгине, когда та хотела взять воспитанницу. Она решила изменить его, но со временем поняла, что этот взгляд — одна из черт индивидуальности. Как никогда, Эльвира Андреевна осознала, что изменить человека очень сложно, если он сам этого не хочет, тем более если это его основное свойство характера. Глаза Екатерины были посажены глубоко, и получалось умилительно-страдальческое выражение лица, что, впрочем, и совпадало с её темпераментом: импульсивным, но в то же время затаённым на всякие мечты, которые он выдавал, чуть дело касалось евангельских историй или просто романтических, где всегда кто-то кого-то спасал.
Княгиня никуда не торопилась и выдать воспитанницу замуж особого желания не проявляла. Она видела первым женихом Владимира Альбертовича и с уверенностью когда-то ждала, когда тот сам захочет проявить инициативу, но Страстной одним моментом нарушил её замысел, просто растоптал его, как свои, так и Эльвиры Андреевны. Всё же она не жалела, лишь досада брала, что приходится теперь строить новые планы. На текущий момент покровительница не то чтобы хотела выдать Катерину замуж, ей попросту надоело играть в добродетельную даму. Теперь добродетельность не являлась чертой её характера, а играть в милосердие не находилось настроения. Бестахова знала близко свою благодетельницу, видела перемены в её характере. От Катерины следовало избавиться, как от прошлой жизни, но самым подобающим образом. Кроме как выдать её, больше ничего лучшего не оставалось. Эльвира Андреевна стала холодно относиться ко всему, что можно было назвать «благочестие».
Очень деликатно, но неотступно княгиня начинала говорить о женихах, но Катерина таила свои мысли, все отдавая на откуп благодетельнице.
Зарецкая, как всегда, подходила издалека, выразив, что в обществе, которое ее окружало, нет молодых людей, готовых свататься к бедной девушке.
— Всё-таки какую судьбу ты предпочитаешь? Только не говори мне, что хочешь в монастырь. Там тоже приданое нужно, но я на это не благословляю. Я не вижу тебя там. Многие девицы по своей молодости ошибаются. Мне кажется, в тебе нет всё-таки этой черты, — Зарецкая приподняла руку и соприкоснула свой безымянный палец с большим кончиками, немного потерев их друг об друга, точно говоря об изюминке. — Ты любишь читать книги и вообще романтическая особа. А религия как никогда способствует романтизму.. Да, — задумчиво сказал Эльвира Андреевна, — если бы ты влюбилась, то совсем бы по-другому себя ощущала…
— Вы хотели меня сосватать за Владимира Альбертовича? — настороженно заметила Катерина, играя монотонную мелодию.
— Полноте. Этому не бывать. К сожалению, он уже не оставил выбора, как отказаться от этой идеи, — равнодушно сообщила покровительница, обмахиваясь кружевным веером.
Катерина облегченно вздохнула.
— Оставь, — последнее означало, что княгиня не хочет больше слушать музыку.
Девушка опустила руки и перестала играть. Она смотрела на чёрные и белые полосы клавиш, думала о том, что жизнь так же имеет чёрные и белые полосы. И всё-таки белых полос оказывалось больше. Судьба виделась ей самой незавидной. С того вечера прошло несколько месяцев. Владимир Альбертович подошел сзади и напугал ее до ужаса, так что она оцепенела. Девушка долго не рассуждала, что теперь Страстной — не будущий жених, а скорее угроза, поэтому с опаской думала о нем.
Романтический ум Катерины Михайловны сравнивал этот эпизод со стихотворением Жуковского «Людмила»:
“«Светит месяц, дол сребрится;
Мертвый с девицею мчится;
Путь их к келье гробовой.
Страшно ль, девица, со мной?»”
Тот страшный вечер и ночь Катерина провела в слезах. Впрочем, слезы часто сопровождали чувства юной особы. Девушка, что радовалась, то плакала; что грустила, то плакала, мало сознавая повод. Уже давно она ощущала себя в заложниках. Нельзя было не заметить, что Эльвира Андреевна стала холодна, расчетлива, ее душевная доброта куда-то улетучилась вмиг, и то, что раньше умиляло хозяйку, например, когда Катерина читала Вальтера Скотта про благородные чувства Айвенго, то больше не производило никакого эффекта. Они разошлись. Это не могло не настораживать. Даже будущее страшило. К тому же Эльвира Андреевна все больше обращала внимания на своих поклонников, принимая с благосклонностью их внимания. Ранее гордость не позволяла делать такую милость. Катерина попросту ушла в тень, ее судьба перестала интересовать княгиню.
Катерина не хотела сознаться себе в самых страшных догадках: если Эльвира Андреевна подобна мертвецу из "Людмилы", то жизнь стала бы невыносимой. Она бы каждый день сокрушалась об участи быть похороненной заодно. Катерина просто ушла в мир сказок и любой намек на обрушение ее спокойствия воспринимала в штыки. Она не могла уйти от благодетельницы, боялась нищеты и робела перед матерью больше, чем перед неизвестностью. Мать буквально молилась на Эльвиру Андреевну, и Катерина не могла ослушаться
— Вы благодетельница, вам решать, — покорно ответила Катерина на вопрос о женихах. — Сделаю всё, что скажете…
Последнее было брошено не просто со смирением, а будто сказано с отчаянием: «Пропадать так пропадать».
— Прошу, не будь такой грустной на наших вечерах. Благодарю, что приняла участие в театре, потому что всё-таки мне неловко оставаться одной среди мужчин. У тебя вся жизнь впереди. Я бы, конечно, хотела, чтобы ты была счастлива. Сейчас следует подумать о ближайшем будущем. Я подыщу кандидатуру…
Эльвира Андреевна чувствовала, как завидует своей воспитаннице, что та не просто молода и красива, а жива. Она раньше не стала бы даже завидовать, потому что и сама была красива, но теперь мысль о живой молодости и невинности жгла ей душу. Несмотря на плачевное положение Катерины, которая ничего не представляла без своей покровительнице, даже имея образование, но не имея хорошей партии. Без хорошего жениха, а потом и мужа не на что было рассчитывать в обществе.
— Как тебе Виктор? Не правда ли, прекрасный молодой человек? — княгиня задала вопрос, испытывая девушку.
Катерина, всё ещё отвлечённо разглядывающая клавиши, напряглась. Она не смотрела в глаза собеседницы.
— Ну, только скажи откровенно…
— По-моему, он очень трусоват. Играет плохо на сцене…
— Да, уж, и ты нехорошо. Это подопечный Владимира Альбертовича, он его вводит в высший свет. Такой же бедный дворянин. Вот возьму и выдам тебя замуж за него!
— Ваше право… — холодно ответила Катерина, уже чувствуя, как свербит в носу от слез. Ей не понравилась угроза. Последние слова задели за живое.
Молодой человек показался ей чуждым компании хозяйки, но в связи с тем, что он пришёл с тем, кого она боялась, то он чуждым показался и ей. Мог ли он стать для неё рыцарем, который предложит руку и сердце? Она холодела от ужаса, не принимая участи Людмилы, боясь, что Виктор тоже является мертвецом. Но в то же время она верила, что этот новый знакомец был ещё жив, не хотелось его оправдывать: он всё-таки являлся мужчиной, а мужчинам было гораздо легче жить, им не надо печься о замужестве, судьба их отчасти находилась у них самих в руках, время для них терпело. А для такой бесприданницы и заложницы обстоятельств, как Катерина, можно было только рассчитывать на милость Божию.
— Ты прекрасно поёшь, спой что-нибудь народное, — давно Эльвира Андреевна не выражала этой просьбы. Она просила последний раз ещё весной. Казалось, что Зарецкая забыла, что такое душевное томление. Всё сменилось на кокетство и игру в светскую барышню.
Недолго думая, Катерина завела по-русски подблюдную песнь, как дворовая девушка, у которой болела душа о будущем:
“Куют кузнецы
Золоты венцы.
Молодой кузнец,
Скуй и мне венец
На этом венце я обвенчаюсь,
На этом кольце я обручаюсь.
Мы кому поем, мы тому с добром.
Правда сбудется, не минуется!” (1)
Ей не хотелось петь про несчастье, и она спела про счастье. Эльвира Андреевна слушала внимательно, а потом фыркнула и молча ушла из залы, не попрощавшись.
Вечером Катерина гадала: она не бросала за окно башмачок, не топила ярый воск, не кормила кур, а загадала страницу и строку в Псалтыре, и тот ответил ей на вопрос о дальнейшей судьбе:
“Отъемлются судьбы Твоя от лица его.”
Фраза показалась зловещей, будто кто-то нарушил заповедь и от него следовало забрать то, что дал Господь. Но, кажется, это относилось совсем не к ней, потому что строка означала того, кто не знает, что есть Судия.
1 Подблюдная песнь

Глава XI. Пошлость бытия
Эльвира Андреевна затеяла званый вечер в узком кругу труппы, участвующей в пьесе. Такие вечера были логичным продолжением репетиций. Там обсуждались светские и литературные новости, театральные постановки и, в целом, художественные произведения современности. Можно было открыто высказывать своё мнение. У большинства оно совпадало и, скорее, имело форму либеральных взглядов. Политику Зарецкая пресекала на корню; её заменяла ирония через призму литературы. Хозяйка придерживалась мнения, что они творят свободное искусство, и, зная, что политика в сущности влияет на свободу, не желала омрачать данной темой свои вечера. Все несогласные давно не приходили на постановки.
Собравшись с духом, Виктор принуждал себя через силу идти, поскольку первая встреча отталкивала его от общества. Если бы ему дали слово, то он снова, как в гимназии, закукарекал бы петухом, тем самым выказав свое презрение к высокому дворянству. Но теперь Воскресенин боялся, что могут высказать презрение ему. Он еще до конца не осознал, куда попал и как следует себя повести. Совершенно противоположные чувства боролись в душе: свет всегда был ему неприятен, но в то же время мечта его осуществилась в очень быстром темпе. Ему доверяли, его задабривали. Наставник благоволил, вел вперед. Но в то же время плата казалась высокой. А мечта уже больше была похожа на неизбежность. Он готов был заплатить и жизнью, да совесть грызла, как червяк, ведь мать так и не ответила, как, впрочем, и Гриша. Письмо должны были доставить на новый адрес. Ильич клялся, что оставил его бывшей хозяйке.
Виктор понимал, как мать зависима от его судьбы. Он не представлял, что будет, если его мама узнает, что сын стал упырем. Он словно сам хотел забить гвоздь в крышку своего гроба.
Одновременно ему почему-то становилось стыдно и перед недавней знакомой. Катерина не выходила из головы вот уж неделю. Сам не понимая, в уме он начал слагать какое-то стихотворение, которое никак не рождалось на бумаге. Он боялся записывать мысли: они виделись в печальном тоне. Боялся признаться самому себе, что судьба была решена в плохую сторону. Почему-то казалось, что на очереди стояла Катерина, что они уже были союзниками в неравной борьбе с собственной судьбой.
Стоял темный августовский вечер, прошитый насквозь пулями ярких звезд. Карета приехала к имению Зарецкой. Но Владимир провел Виктора через черный ход, узнав предварительно, где находится Эльвира Андреевна. Лакей провел Воскресенина в залу, где проходила встреча. Владимира предупредили, что они приехали за два часа до назначенного времени и что он должен решить свои дела лично с хозяйкой.
Виктор остался в небольшой зале с креслами, посреди которой черным цветом блестело фортепиано. Комната явно была предназначена для чтения или прослушивания, поскольку кресла были повернуты вокруг места для выступления чтеца, предположительно стоявшего возле пианино.
Погружённый в свои мысли, Виктор не заметил, как открылась стена. Точнее, это была задрапированная под стену дверь. Молодой человек с минуты две ждал, когда что-нибудь всё-таки произойдёт. Наконец из-за края появилась сначала бледная рука с висевшим чёрным веером на тонком запястье, потом вытянутое лицо хозяйки. Она поманила его пальчиком к себе, так что веер даже не качнулся. Виктор оглянулся — точно зала была полна людей, — чтобы удостовериться, точно ли пришедшая выбрала именно его. И вспомнив, что он один, Виктор быстро и неловко встал, свернув какой-то ближний к себе стул. Тот с треском упал на пол, как бы обнажая неудобство положения.
В исправленном по фигуре новом костюме Виктор не чувствовал себя уверенно, хотя на вечер он ехал, ощущая, что внешний вид его в целом очень даже хорош. Но, увидев хозяйку, он пристыдился, как будто оказался гол перед нею. Робость перед светской дамой совсем не прошла, теперь казалось, что он ей чем-то обязан.
Они шли по узкому тёмному коридору без свечей. Она вела его за руку, и молодой человек видел, как белая фигура в пышном платье тянет его по бесконечному коридору. Наконец открылась дверь, и они зашли в помещение, освещённое одним только лунным светом. Это была какая-то уютная комнатка, словно из серого сна. Руку Виктора отпустили, и он только услышал, как быстро прошелестело сзади него платье.
Эльвира Андреевна, хоть и была молодому человеку по плечи, всё же проявила больше силы. Она буквально развернула его как куклу за плечи, откинула твёрдым движением к стене. Положила его ладони на свою талию и, опустив лицо, начала целовать едва тёплыми губами в щёки, нос, сомкнутые губы. Покрывала поцелуями лицо.
Они ни разу не обмолвились словом. Только учащённое дыхание Виктора нарушало тишину и говорило, что он не был приготовлен к такому повороту. Он глотал воздух как рыба, оказавшаяся на суше.
Княгиня буквально налегла всем телом на молодого человека, не давая прохода. Она ощущала, как он покорно выжидает конца. Наконец, начала по-хозяйски расстёгивать пуговицы на рубашке, тонкими пальцами быстро выдавливая их из петель. Как только она расстегнула три верхние пуговицы, Виктор тут же схватился за ворот и сжал его в кулак, препятствуя дальнейшему движению. Хозяйка настойчиво попыталась рукой отодвинуть кулак, но молодой человек схватился за собственную рубашку мёртвой хваткой. Тогда Зарецкая прижалась головой к груди своей жертвы.
— Как же часто бьётся Ваше сердце! Вы так боитесь меня? Я не сделаю больше того, что сами дадите… — произнесла женщина тихо.
Виктор вжался в стену, будто хотел в неё провалиться или хотя бы найти там ещё один потайной проход.
Возможно, если бы молодой человек увидел спокойный взгляд княгини, которая просто лежала у него на груди, то и сам бы стал спокоен. Но он зажмурился и ожидал еще большей настойчивости.
— Вы такой нерешительный. Ваш компаньон мне всё рассказал. Зачем же встало дело, если вы хотите стать упырем?
— Но я хочу не сейчас. Не договаривались… так скоро. Есть еще время, — как мог, мямлил Виктор.
Эльвира Андреевна задумалась, о каком времени речь. Она сама не знала, почему Владимир хотел растянуть дело именно на такой срок.
— Мы вас подготовим… Я лично сделаю. Это большая честь, мною оказываемая.
Виктор чувствовал, как потеет. Спина его покрылась каплями. А в висках застучали молоточки. Он боялся княгини. Боялся чертей, боялся упырей, когда те натурально становились упырями. И главное, что он не мог скрыть страха. Молодой человек понял, что ужасается настойчивости женщины, робел перед её красотой и коварством и совсем ничего с собой не мог поделать.
Эльвире Андреевне совсем не нравилось, что гость ее боится, потому что она прекрасно знала: страх — это знак того, что она неубедительна.
Зарецкая взяла безвольную руку Виктора со своей талии и начала гладить ее, длинными бледными пальцами забираясь под твердый узкий рукав рубашки. Потом она расстегнула его. Наблюдала, не перестанет ли сжимать в кулаке свой ворот Виктор, но тот не перестал словно это была веревка, которую нельзя было отпускать,чтобы не упасть.
Лунный свет лежал на них обоих с левой стороны, поэтому когда Виктор увидел, как Эльвира Андреевна прикоснулась своими губами к его запястью, тут же разжал кулак на вороте… Но было уже поздно отнимать руку — княгиня почувствовала всю тяжесть тела на себе. Молодой человек упал в обморок.
Когда он очнулся, то увидел недовольное взгляд хозяйки, которая большими взмахами веера дула себе в лицо. В ярком свете луны оно с острым подбородком казалось белесым, почти голубым. Княгиня располагалась в кресле, как в большом облаке из собственного платья.
Виктор поднялся с пола и начал застёгивать воротник. Быстро, иногда сбиваясь, иногда не попадая в нужную петлю.
Он не удержался и ощупал шею. Княгиня усмехнулась, глядя на этот жест.
— Полноте. Что за вздор? Неужели Вы думаете, что я собираюсь трогать без доброй воли? — сказала она презрительно. — Идите в залу. Скоро начнётся вечер…
Она встала, оправляя подол своего пышного платья, которое казалось голубого цвета в свете луны, и удалилась в какую-то очередную потайную комнату через невидимую дверь. Молодой человек быстро поднялся и пошел по той самой тропинке, по которой его некогда привели на заклание.
***
Казалось, что пошлость начала окружать Эльвиру Андреевну. Она раскололась надвое. Как барышня, не имела дерзости приставать к мужчинам, но как упырь, имела полное право соблазнять их. И граница кокетства начала расширяться и позволять больше — то, что раньше было грубостью и нахальством, могло показаться vulgaire, теперь казалось естественной потребностью существования. У женщины появился доступ к телу и к душе человека. Она сама должна была целовать, а не её должны были целовать. Лёгкие победы среди поклонников так сильно резонировали с отстранённостью и буквально страхом Виктора стать укушенным, что княгиню это сбило с толку. Она не поняла, почему молодой человек не дался ей в руки. Ей казалось, что соблазнить она могла кого угодно, при этом не показавшись распутной, а напротив, даже оставшись в рамках своей интеллигентности.
Виктору оказалась ближе собственная душа, чем прекрасная женщина, и это сильно ударило по самолюбию Зарецкой. Она буквально негодовала на молодого человека, на Владимира, который его привел и ждал все это время ее в туалетной комнате. Зарецкая хотела слегка ему отомстить, попив крови у его подопечного, раз сам Страстной начал ей приказывать, что делать. Она все еще не простила его за щелчок по носу.
Подходя к собственной туалетной комнате, она, Эльвира Андреевна, поняла, что не всё так просто. Ей врали, Владимир не собирался говорить правду целиком. Виктор тоже вполне мог обманывать или обманываться. Рано или поздно молодой человек стал бы частью компании упырей, и с ним не хотелось слишком церемониться, но, явно, Воскресенин сам к этому не был готов.
В конце концов ее охватила зависть. Она стала завидовать Катерине, которая была жива и которую молодой человек не стал бы бояться. Сетовала на свое положение. Его страх перед ней как перед нечистой силой начал терзать. Эльвира Андреевна возненавидела свое состояние и знала, что ничего нельзя повернуть вспять.
— Виктор не готов расстаться с жизнью! — как отрезала, сказала Эльвира Андреевна в глаза Страстному, войдя в комнату.
— Что вы делали?! — недоуменно спросил тот.
— Ничего особенного. Проверяла, — уже спокойнее ответила Зарецкая, присаживаясь на край кресла и подбивая подол своего чудесного пышного платья цвета шампанского.
— Вы слишком много взяли на себя ответственности, — с досадой ответил Владимир, чувствуя, что она могла всё испортить. — Я прошу больше не подходить к Виктору. Не трогать его.
— Да кто же его будет трогать, если он сам не хочет…
Владимир задумался только на миг, но его гордость и самоуверенность не дали прохода мысли. Он стал пасмурным.
— Не лезьте, пожалуйста!
— Морозов, точнее Мразов вас обманул. Виктор не готов расставаться с жизнью. Он трусит, — с резкостью говорила Эльвира Андреевна, точно пыталась достучаться до разума своего кума.
— Я сам разберусь.
— Просто мы в одной лодке, ищите, как выкручиваться уже сейчас, не ждите своего подопечного, он может сбежать.
— У меня всё под контролем, — уже зло отвечал Владимир, буквально цедя сквозь зубы каждое слово.
— Вы мне были братом, а теперь так дурно со мной поступили. Вы меня обманули, — сказала Зарецкая, желая хоть как-то выведать правду о планах собеседника.
— А вы согласились на обман — в этом была ваша воля, — ответил ей собеседник, никак не желая оправдываться, но всё же вставая в позицию обороны.
— И теперь меня не слушайте…и обманываете тоже… — пыталась пробиться княгиня сквозь стену недоверия.
Владимиру не нравился разговор. Он считал, что Зарецкая может всё испортить. Она уже чуть не испортила дело. К тому же, он пришёл в плохом настроении. Невероятное везение в картах оставило его на ипподроме, он проигрался. Успех вообще оставлял в любой другой области за пределами игорных домов. Чтобы как-то компенсировать потерю, ему пришлось на спор проделать один фокус: ножом он прогнал острый нож сквозь пальцы, стараясь не коснуться фаланг, и так на каждой руке, туда и обратно. Владимир тренировался дома, и у него не слишком-то хорошо получалось не задевать пальцы. Но быстрота действия и отсутствие крови убедили зрителей, что он смог выполнить трюк. Но все же подозрение его как шулера осталось.
Молча, Страстной встал, поцеловал руку княгини и, поклонившись, ушёл. Он не хотел нарываться на скандал, понимая, что вряд ли сможет не злиться. Он сильно не желал быть парализован ненавистью, поэтому решил удалиться, оставив Зарецкую негодовать с самой собой.

Глава XII. Услуга
«Какая страшная, холодная, расчётливая женщина!» — думал Виктор, когда шёл быстро обратно по узкому коридору между стен с зажжёнными канделябрами, точно боялся, что они сомкнутся на его пути. Он почувствовал себя похищенным.
«Она меня чуть не укусила…» — он пальцами проникал за шиворот, как бы проверяя, так ли это. Слабость в теле не давала двигаться прямо. Молодой человек иногда держался за близкую стену, у него всё ещё кружилась голова.
Он, как не хотел, не мог отпрянуть сам от Эльвиры Андреевны, как мотылек от свечи. И если бы не едва уловимая мысль: “Береги руку!”,, то он сам бы не догадался, чего она хочет, оглаживая его запястье. Подозрение мелькнуло, но оставило устрашающий отголосок. У высказанного в голове предположения был знакомый голос, который еще раньше предупреждал его во снах. Ситуация настолько показалась знакомой, как дежавю, что Виктор невыносимо испугался, что его таинственный собеседник прав. Молодой человек искренне решил, что с ним уже кончено.
Зала, освещенная несколькими тяжелыми шандалами, в которых уже гасли свечи, пустые стулья, одинокое фортепиано, возле которого не было слушателей, выглядели так по-будничному, что пелена страха слетела с похищенного, и он снова стал обычным человеком. Точнее, Виктор начал сам на себя сетовать, что поддался страху, укорять, что ошибся, жалел, что так слабоволен, что теперь, возможно, хозяйка имела не такие уж дурные намерения. Он верил ее словам: та ничего не сделала бы без его воли. Тем более она была очень вежлива и даже доброжелательна. Как он мог ошибиться и чего стоило трястись от страха и так позорно падать в обморок?
В пустой зале ощущалось одиночество, словно все люди находились где-то в параллельном мире, отделенные невидимой ширмой. И Виктор решил выйти из помещения, где было одиноко и неуютно, как живому в мире мертвых.
Выйдя из дверей, Виктор никак не ожидал столкнуться и чуть ли не сбить легкую фигуру в голубоватом платье, точно стул. Листы с нотами посыпались на пол. Катерина, которая оказалась ему по плечо, вспыхнула и начала их подбирать. Тот, не быстро поняв, тоже начал помогать молча, еще больше сетуя на себя.
— Простите, я так неловок, — выпалил как можно учтивее молодой человек, пытаясь встретиться со взглядом девушки и получил взгляд, полный недовольства, как у домашней кошки.
Та произнесла что-то по-французски, как птичка чирикнула.
— Что? — неловко спросил Воскресенин.
Катерина сделала книксен и, угадав по расстроенному лицу молодого человека, что тот явно не учил французского, сказала:
— Ничего страшного, вас прощаю, — сказала она ему по-русски, точно сделав некоторое одолжение его непониманию.
Катерина была еще прекраснее, чем раньше, в театральном образе. Нежные белые плечи были обнажены голубоватым платьем. Декольте открывало стройную, изящную шею, которую обвивала тонкая бархатная лента с острыми краями, точно ласточкин хвост. На этот раз девушка не принимала образа леди Шалотт. Это была княжна Мери, чопорная и отдаленная от жизни. Прическа составляла из зализанных блестящих волос, которые висели аккуратными темными локонами по бокам. Розовые маленькие губы сдерживались в усмешке. Она смеялась над его неловкостью.
Виктору она показалась горделивой насмешницей, а не печальной леди, ждущей своего часа. Он вручил ей последний нотный листок, и розовые губы приветливо улыбнулись теплотой светлого дня. То, что было ранее, оказалось напускным — данью светской чванливости и презрительности.
Одновременно грустный и, в то же время, покорный взгляд её смог зацепить какой-то жалостливостью, но не к молодому человеку лично или к себе, а просто как будто к общему несовершенному построению мира, вселенной или ещё чего-то неопределённого. Катерина не казалась расстроенной, но, в то же время, не ждала от столкнувшегося с ней извинений и не обижалась на него.
Наконец Катерина взглянула на Виктора, прошла глазами снизу вверх, чтобы поблагодарить, и тот показался ей смешным и неловким. Она посмотрела на него живо, без опаски и презрения, которое испытывала к его спутнику и которое ложилось ранее и на самого молодого человека. Заметила, что одна пуговица на воротнике наивно продета не в свою петлю, отчего один край ворота поднимался выше другого. Ей стало немного жаль, что некому поправить это недоразумение, но она не решилась сказать об этом встречному и лишь улыбнулась одними глазами.
Виктор тоже улыбнулся, очевидно, лицо его посветлело, хотя он не думал в тот момент, как выглядит. Он вообще не думал о себе. Забыл, что существует. Что-то поменялось за доли секунды между ними.
— Вы покидаете нас? — спросила Катерина наконец, нарушив странную тишину, точно сняла завесу загадочности.
— Нет-нет, наоборот, только что пришел, — Виктор замялся, потому что прочитал в недоуменном, все еще приветливом взгляде вопрос. — Мне стало скучно ждать, но если и вы уже собираетесь, то я готов остаться.
— Как угодно, — покорно произнесла девушка. Она снова становилась холодной, напускала на себя чопорность.
— Вы, кажется, играете в пьесе служанку? — не удержался Виктор.
— Да-с, — произвольно ответила она, как бы намечая себе путь в залу глазами.
— Странно получается…
— О чем вы? — заинтересованно спросила Катерина.
— Как правило, в пьесах на первый план выходят главные героини. Не так ли? Они привлекают к себе внимание, так задумано?
— Несомненно, — ответила Катерина, уже глядя в лицо собеседнику. Она пыталась прочитать там ответ: к чему же всё-таки этот разговор?
— Но вот загадка…
— В чем тут загадка? — уже не скрывала интереса девушка.
— Почему в той пьесе, в которой вы участвуете, служанка гораздо привлекательнее своей госпожи? — заметил Виктор с наигранной веселостью. Ему ещё сложно было по-настоящему расслабиться и развеселиться.
Собеседница оторопела. Она поначалу не поняла комплимента и пыталась выстроить в голове ответ. Ответа не находилось. Тогда она взглянула в лицо собеседника и, увидев там веселость, положила на свои губы нотные страницы. Глаза её снова заблестели в улыбке, но она хотела это скрыть.
— Так как же-с? — не унимался молодой человек.
— Что за пьеса, где актер веселится, а его герой серьезен? Вы же Банко играете, а не Йорика! — напустила на себя важность собеседница и внимательно посмотрела на Виктора.
— А что плохого?
— Это драма. Что за странность? — снова спросила Катерина.
— Но я же не на сцене играю, почему-с шутить сейчас нельзя?
— Вам разве не жалко Банко? Разве его не убили?
— Главное, чтобы конец был не скучным. Разве там не кончается хорошо? — задумался Виктор.
— А Вы читали до конца? — все еще не опуская нотных листов от губ, спросила Катерина щурясь от смеха, губы ее были по-прежнему скрыты за нотами.
— Важно, что каждый раз можно воскрешать героя для нового выступления. Так что уже есть повод радоваться, — выкрутился Виктор и увидел, как взгляд девушки засмеялся. — Вам нравится пьеса?
— Мне больше нравится «Буря» Шекспира.
Воскресенин не читал этой пьесы и не представлял, что можно спросить, но тем не менее задал самый простой вопрос, чтобы еще на некоторое время задержать девушку, которую ему совсем не хотелось отпускать. Ее общество казалось, освещает этот неуютный дом, который был предназначен для приемов высокого дворянства.
— Что же вам понравилось?
— Там всё интересно, — ответила загадочно Катерина.
— Что-же всё? Как-то неопределённо, — сделал новую попытку Виктор.
— Вот прочтёте и узнаете, — девушка развеселилась.
— Это хоть комедия? — сделал третью попытку Виктор. — Трагедии уже надоели.
— Если взять по определению, то, что кончается хорошо, то комедия. Значит, комедия.
— Главное, чтобы также хорошо не кончалось, как в «Макбете»… Важно вообще, что в жизни, а не в пьесе. Если клоуны в жизни несчастны, то те, кто убит в пьесе, будут долго жить, — последняя фраза задела самого Виктора за живое. Он почувствовал, что разговор вошёл в странное русло.
Катерина быстро уловила настроение собеседника и, кажется, засмущалась темы и самой себя. Пошла в залу. Виктора, как магнитом, потянуло за ней.
— Что будете играть? — спросил Воскресенин, опираясь на край фортепиано, где Катерина раскладывала ноты.
— Вы очень торопитесь, не хотите разве узнать, когда я уже буду петь? — сдержанно ответила Катерина, как отмахивалась от назойливой мухи.
— Вы можете потренироваться сейчас… — как-то дерзко произнес молодой человек.
— Не стоит, я уже хорошо выучила, — тон девушки стал более отстраненным, явно она показывала, что не хочет играть для него, хотела поставить на место.
Виктор начал забываться: он сделал вид, что обиделся, и отвернулся от фортепиано. Катерина все оглядывалась по сторонам, пытаясь уловить шаги других гостей, которые вот-вот должны были явиться. Ей все еще хотелось поправить пуговицу, так неловко застегнутую на воротнике молодого человека: почему-то за него становилось стыдно, и не хотелось, чтобы кто-то тоже обнаружил эту неловкость.
— Ах, что это! — сказала она, указывая на стену. Там темнело какое-то пятно. Отошедший Виктор быстро подскочил к девушке. Он невольно испугался. Потом с подозрением подошел к нише в стене:
— Это всего лишь зеркало, что вы так испугались, — произнес он и заметил неправильно застегнутый впопыхах воротник. Быстро он поправил, перезастегнул пуговицу, выровняв край воротника. Пристыженный, сел на один из стульев, думая, что Катерина не просто так «испугалась» зеркала и все это время видела его промах в одежде.

Глава XIII. Донкихот
Недолго ощущалась неловкая пауза в разговоре. Виктору не удалось еще полюбоваться в одиночестве стройными шеей и плечами новоявленной Мэри. Вскоре послышались шаги других гостей. Молодой человек встал и отошел к стене, чтобы стать менее заметным. Как только он услышал отдаленный звук, ему уже стало неприятно общество, которое еще даже не вошло в помещение.
Несколько человек явилось разом, точно они собрались где-то заранее. Если бы не хозяйка, то, возможно, на Виктора и не обратили бы внимания, но та настояла на приветствии с ним. Поначалу даже показалось, что молодые люди дружелюбно отнеслись к новому Банко, но вскоре та же ситуация с повисшей в воздухе атмосферой недоброжелательства и напряженностью к новичку  повторилась.
Все усугублялось тем, что Виктор начал ревновать Катерину к окружающим ее людям, которые волей или неволей обращались к ней, когда та закончила пение.
Она прекрасно исполняла на песенный мотив стихотворение Лермонтова “Белеет парус одинокий…”. И когда завершала словами: “...А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!”, Виктор мысленно подставил вместо слова “буря” слово “пуля”, думая, конечно, прежде всего об авторе “Героя нашего времени”, еще несколько лет назад застреленном на дуэли. Все аплодировали по окончании пения, но исполнительница отвечала натянуто, не заинтересованная в овациях. Виктор подумал, что все эти выскочки, видимо, тоже находят удовольствие именно в буре эмоций, поскольку обеспеченное положение дало уже возможность не думать ни о какой нужде.
***
Смысла от вечера не находилось для Страстного. Разговор с хозяйкой состоялся — это являлось единственной целью посещения имения; всё остальное делалось ради приличия, для отвлечения внимания. Он скучал в углу: мрачный, нелюдимый, ему давно надоел театр, ещё вчера. А сегодня так подавно не было никакого настроения обсуждать литературу и слушать музыку. Воскресенин несколько раз пытался подойти, но Владимир отпугивал его своим настроением, и получалось, что они разошлись по разным углам.
Эльвира Андреевна несколько раз обращалась лично к Владимиру за его мнением, но тот бурчал, скрестив руки на груди, и не шел на разговор. Вежливо, даже скорее сдержанно, отнекивался. Он наказывал ее молчанием, и женщина это почувствовала. Она завела отвлеченную тему, мало оказывая своим гостям внимания, а те, как ни старались, не могли придать разговору нужный непринужденный тон.
Не было игривых слов «кис-кис», легкого смеха хозяйки. Евгений Киселев, как и разделяющий его взгляды друг Виктор Шмель, начал постепенно переходить на разговоры с Катериной, которая на этот раз не вела себя так отстраненно, даже находила в себе силы для любезностей. Спустя полчаса она выпросила разрешения у Зарецкой уйти под предлогом, что ей нездоровится. Та ответила положительно, сказав, что и сама не в порядке.
— Катерина Михайловна, вы нас разочаруете, если покинете. Мы рассчитывали на ваше общество, — заметил Киселёв, который мигом встал перед девушкой, шедшей к выходу.
— Ах, простите меня, я вас ещё больше разочарую, если останусь. Не хочу омрачать вечер своими головными болями… — тихо произнесла Катерина.
— Дорогой Евгений Евгеньевич, отпустите ее, — попросила Эльвира Андреевна. — В последнее время ей действительно нездоровится, не принимайте это на свой счет. Она и так уже нас порадовала своей игрой.
Киселев отступил. Девушка прошла мимо, шурша платьями, и удалилась.
Принесли шампанского. Атмосфера стала немногим веселее. Не имея более предмета для своего раздражения и ревности, Виктор немного расслабился и, даже для поддержания компании, выпил бокал.
— А знаете ли, что… знал я одну такую даму, у которой болела голова, — начал Киселёв. — Каждый светский вечер она являлась в сопровождении своей тёти-фрейлины и каждый раз, завидя одного молодого человека, тут же говорила, что у неё болит голова, и удалялась в отдельную комнату. Мало кто замечал, как молодой человек тоже удалялся под разными предлогами. И вот однажды тётя, которая действительно беспокоилась, что у её подопечной такое плохое самочувствие от балов, решила, что это будет последний бал, который вызывает одну мигрень… Она решила забрать свою племянницу, и, что вы думаете, она увидела в комнате: она лечилась поцелуями молодого человека. Правда, потом милая барышня упала в обморок, так что тёте пришлось сразу ею заняться. В это время кавалер уже успел убежать. И на вопрос, кто это был, племянница искренне призналась, что это выбежала из неё сущность, которая была похожа на гостя хозяйки. Эта сущность полностью овладела ею, и та не смела отказаться. Когда фрейлина и подопечная вновь явились на бал, то молодой человек, как ни в чём не бывало, поздоровался с барышней, точно они в этот вечер совсем не виделись. А самое главное, что тётя поверила своей племяннице, потому что сама увлекалась спиритическими сеансами…
Смеясь и балагуря, Киселев рассказал историю, подводя итог и вроде намекая, что такие же головные боли могли быть у девушки, но только прямо это не говоря, а как-то всё вертясь вокруг да около.
— А не вселились ли в Катерину Михайловну та же сущность, что она так быстро ушла от нас?.. — закончил он лукаво.
Виктор побледнел, а потом выпалил:
— Как вы смели неуважительно отозваться? Я не потерплю неуважительных отзывов о столь честной девушке!
Все присутствующие разом оглянулись. Но Киселев не принимал на свой счет оскорбления и сам стал обороняться.
— Так что же вы слушаете скабрезные истории, раз они вам не по душе? Я думал, что здесь может высказаться каждый. Вы сделались донкихотом Катерины Михайловны?
Воскресенин несколько опешил. Он не мог сразу осознать, оскорбляют ли его, или, может, унижают девушку, или, наконец, просто шутят, но ему точно не нравились высказывания Киселева.
— Вы её под свою протекцию взять решили? — не унимался Киселёв, задетый тем, что его невольно обозвали лжецом.
— Вы ведёте себя по-хамски, — ответил Виктор, задираясь ещё больше. Хмель сошёл с него.
— Смотрите, как бы я не призвал вас отвечать за слова в другом месте.
— Да, и что ж с того? Всегда пожалуйста… — кичился Воскресенин.
Наблюдавший за сценой тезка Виктора - Виктор Шмель все ближе подходил к спорящим и выпячивал грудь.
Эльвира Андреевна, ждавшая в другом конце залы самостоятельного разрешения конфликта, плавно подплыла, словно на лодке, к разговаривающим и веером, как бы, сделала стену между ними. Она очень быстро задула в лицо Киселёва, будто дуя себе в лицо, поскольку находилась позади него.
— Полноте, что я слышу! В моей гостиной не должно быть ссор. А вы знаете, Евгений Евгеньевич, как я этого не люблю. Прошу, из уважения ко мне, прекратить дурной тон и продолжить разговор на более интересные темы.
Зарецкая махнула также в сторону Виктора, как бы показывая потоком воздуха в лицо своё неудовольствие. Аккуратно взяла Киселёва за руку и увела вместе с ним всю компанию, оставив всё ещё возбуждённого Виктора стоять в стороне.
Воскресенин тут же посмотрел в сторону своего знакомца. Взгляд Страстного был полон злобы, таким неприятным его ещё не видел Виктор. Но всё же он не отступил от того, что Киселёв как-то обидел его. Хотел ему отомстить, даже лучше сказать, не конкретно ему, Киселёву, а всему дворянству за эту обиду, нанесённую ещё раньше своим высокомерием, принижением его сначала как бедного дворянина, а потом как бедного студента, тем, что они имели право, а он — нет, свободно высказывать своё мнение, не отчитываясь за каждое своё слово.
Вечер довольно быстро подошел к концу. Владимир не сразу высказал свое недовольство Виктору, он начинал очень издалека. Они ехали в экипаже.
— И какой черт тебя дернул за язык? Еще как бы извиняться потом не пришлось, — недовольно проговорил Страстной, даже не глядя на Виктора. Он пытался что-то высмотреть в темноте августовской ночи.
— Что значит «дернул за язык»? — недоуменно спросил Виктор. — Разве это не сам Киселев меня выводил из себя?
Виктор ощущал, что Страстной как будто поддерживает тех, кто его обидел, будто он сам, соучастник из высокого дворянства, принуждает Виктора к сдаче.
— Ах, извините, вы с ними заодно, точнее, «ты», — не сдержался Воскресенин и в эту же секунду понял, что зря так сказал.
Владимир тут же оглянулся на него и посмотрел взглядом, полным ненависти. Лунный луч едва пробивался сквозь занавески и падал на окаменевшее в ненависти лицо спутника.
Виктор ждал, что тот обрушится на него с бранью, но этого не произошло. Ни через секунду, ни через две, ни через пять.
— Что с тобой? — спросил Виктор, — ты чем-то болен?
Но ответа не последовало. Владимир только в напряжении отвернулся к окну.
Они ехали двадцать минут, и на протяжении всей дороги Страстной так и не заговорил с попутчиком. По приезду он просто вышел из экипажа, скрылся в подъезде, а потом заперся в своей комнате и больше с ним не разговаривал.

Глава XX. Tomorrow, tomorrow, tomorrow
По приезду Владимир не стал идти сразу к Эльвире Андреевнем. Та согласилась подождать, пока он сам к ней не явится в её туалетную комнату, где они раньше встречались. Чувствовал, как она подчиняется ему. Княгиня согласилась организовать тет-а-тет между Виктором и Катериной, хотя изначально говорила, что не даст сделать свою воспитанницу разменной картой в игре Страстного. Но княгиня всё же была женщиной, и поэтому эти слова были просто сопротивлением перед сдачей. Эльвира Андреевна готова была уступить. И каждый раз уступки становились всё больше
Страстной сидел в небольшой приёмной, обустроенной под готический стиль. Перед ним на столе стояла бутылка шампанского. Владимир открыл её. Она издала приглушённый звук, когда газ вытолкнул пробку наружу. Налил с журчанием шампанского в бокал, подливая его несколько раз, потому что пена постоянно вздымалась и хотела перевалиться через край. Потом он достал из кармана маленький конвертик и насыпал в бокал снотворное, которое ещё нигде не применял. Ложечки не было, поэтому он наблюдал, как порошок медленно тает внутри полупрозрачной белесой жидкости.
Виктор задерживался. Порошок уже растаял, словно снег. Пузырьки застыли на стенках бокала.
Молодой человек молча зашёл в комнату. Его проводил лакей, потому что он сам путался в залах, в комнатах, не видел выхода из лабиринта анфилад.
— Ну что, жених сделал предложение своей Светлане? — язвительно спросил Владимир, развалившись в кресле.
— Я простился с ней, — ответил небрежно Виктор, стоя как на суде. — Нам надо теперь поговорить с Эльвирой Андреевной. Ты хочешь, чтобы я ей сказал при тебе или наедине?
— Ты полон решимости. Расслабься. Не думай, что она слишком расстроится. Она спокойно на месяц может задержать спектакль или найти нового Банко. Я хочу преподнести в шуточной форме твой отказ. Сделай одолжение, выпей шампанского.
— Не хочу, — Виктор посмотрел с равнодушием на бокал.
Страстной нахмурился.
— Ты приходишь в чужой дом. Хочешь огорчить хозяйку? Она тебе прислала это шампанское. Если ты не выпьешь, то твой отказ может выглядеть как негативное отношение лично к ней. Ты её не уважаешь.
Воскресенин посмотрел на Владимира.
«Разве упырям нужно уважение? — подумал молодой человек. — Почему он открыл бутылку не при мне? Ведь весь газ вышел уже…»
Молодой человек почему-то рассудил, что в шампанском главное — газ, ведь это тоже самое вино, но согласился, что если это подарок Эльвиры Андреевны, то лучше принять его и не кобениться. Он знал, что Владимир не может пить и есть, поэтому не участвовал в распитии. И было бы глупо, наверное, если бы Эльвира Андреевна сама попросила выпить шампанского Виктора. Это была бы странная ситуация, когда один может пить, а другие смотрят на него. Наверное, поэтому она решила передать шампанское через своего кума, чтобы не усложнять ситуацию. Воскресенин решил, что скорее всего Страстной уже предупредил княгиню об уходе Банко. Сделал ему одолжение.
Аккуратно Виктор взял со стола узкий снизу и широкий вверху, как флейта, бокал. Шампанское всё норовило вылиться за края, когда он его пил. Молодой человек почувствовал, что у него прибавилось сил после выпитого. Стало легче. И пузырьки, которые он не любил, когда те били в нос, совсем не мешали. В голове мелькнула мысль, что Владимир как-то решил позаботиться лично о нём. Виктор невольно начал ему верить.
— Давай порепетируем, — сказал довольно Страстной. Такое благодушие показалось молодому человеку подозрительным.
— Что порепетируем? — не понял Виктор.
— Финальную речь.
— О чём ты? Я же сказал, что не буду участвовать в пьесе.
— Имею в виду то, что ты скажешь Эльвире Андреевне.
Виктор помолчал, прежде чем ответить.
— Извинюсь перед ней. Скажу, что сам нахожусь в противоречивом положении. Но решение уже принял. Я не обязан оправдываться.
— Никто тебя и не просит оправдываться. Тогда я начну репетировать сам. Tomorrow, and tomorrow, and tomorrow…
Владимир точно взял разбег. Он снова начал своим бархатным голосом по-английски декламировать реплики из «Макбета». Виктор ничего не понимал, он чувствовал, как голос собеседника проникает ему в мозг, уходит куда-то за грань мыслей, рождает музыку внутри души.
На фразе: «Принц Комберленд мне преграждает путь. Я должен пасть или перешагнуть…» Виктор почувствовал, что кресло, в котором он сидел, стало необычайно мягким, буквально как масло, в которое он погружался, словно горячий нож. Молодой человек попытался привстать, но пол провалился под ним. Реальность внезапно стала сном, и Виктор погрузился в него, потому что не было никаких сил вырваться из силков Морфея.
Владимир, наблюдавший всё со стороны: как молодой человек пытается привстать, а потом, как камень, падает вниз, лишь усмехнулся. Он лениво поднялся с кресел. Подошёл к телу, носком туфли толкнул в плечо Виктора, обернулся спиной к полу.
Страстной ненавидел этого молодого человека. Он ненавидел всех людей, потому что те имели возможность спастись через Бога, в которого он не верил. Он не терпел, что те имеют веру, а значит, были счастливы или хотя бы рассчитывали на счастье.
Когда Владимир декларировал реплики, он видел нож, которым его убили: такой же большой, с деревянными шарами на рукоятке. Сначала он лежал на столике рядом с бутылкой, потом повис у шеи Виктора. То был бред, рожденный выпитой кровью, раздражающий своей реалистичностью, подзуживающий подойти и принять в руки орудие убийства, но Страстной не поддавался ему. Не стал играть с галлюцинациями.
Ключ в кармане давил, жег своей невысказанностью. Владимир одолжил его у ключницы. Та даже не спросила, зачем ему нужен ледник. Просто Страстной попросил, потому что пользовался ее доверием.
Он взял Виктора на руки, как спящего ребенка, и понёс сквозь анфилады, не стесняясь одиноких лакеев, проходивших мимо. Выйдя из дома, забрел в темное место, открыл дубовые двери, ведущие в холодный низ ледяного склада с продуктами, и спустился вместе с легким телом молодого человека по лестнице аккуратно, не желая повредить. Он оставил его на холодном досчатом полу, посреди прохода, спать вечным сном. Запер обратно двери. Избавился от ненужного свидетеля.
Дубовые двери закрылись, закрыв собой без того тусклый свет. Ключ, скрежеща, пропел последнюю неприятную песнь. Владимир рассчитывал, что он поступил вполне благородно. Эта смерть не будет неприятной. Он же сказал, что не убьёт Виктора: тот умрёт сам от холода. В полном спокойствии и уверенности Страстной пошёл к хозяйке проститься навсегда с её гостеприимным домом, с театральным миром, сказать, что больше не хочет играть ни в жизни, ни на сцене.
Зазноба-цыганка ждала в этот вечер своего возлюбленного, и тот знал, что впереди у них два прекрасных месяца отметить поминки.

Глава XXI. Пусть Бог его спасёт
Несмотря на ясный день, шторы были плотно закрыты. В тускло освещенной туалетной комнате давно дожидалась посетителей Эльвира Андреевна. Она томилась в чувстве надвигающейся грозы. Записка Владимира не предвещала ничего хорошего. Это напоминало ультиматум - требование встретиться ее воспитанницы с его подопечным, иначе все дело может прогореть. На Страстного такие волевые слова, приказания к своей куме, не были похожи. Она понимала, что скорее всего его разум заволокло от выпитой крови, он представлялся совершенно непредсказуемым в своих действиях. Но это скорее расстраивало как невозможность провести приятную встречу. Зарецкая все же надеялась перетащить интерес Владимира на свою сторону; они давно не ходили в театр вместе. Хотя раньше в хорошей компании посещали модные премьеры, занимая ложу бельэтажа для знатных господ. Каждое посещение Страстного связывалось с его просьбой, и он перестал доставлять удовольствие своим присутствием, больше не шутил и не иронизировал насчет театральных выступлений, не критиковал, что было неотъемлемой чертой его характера. Его сарказм заменился тревожностью и скукой. Зарецкая искала способы выдернуть Владимира из ставшего ненавистным ей пари, заинтересовать более отвлеченными вещами. Но она сознавала себя очень слабой, не понимая природу этой скуки, не понимая даже собственную природу. Начинала приходить к выводу, что не хватает опыта, требуется встреча с другими упырями, о которых походя разглагольствовал Страстной, точно это было само собой разумеющееся, но при этом знакомство никак не наступало.
Эльвира Андреевна думала, что любая жизнь связана с правилами. Упыри или люди всегда подчинялись вышестоящим чинам. Она принимала несвободу, Страстной же ненавидел подчинение и верил в самостоятельность.
В комнату тихо вошёл человек. Эльвира Андреевна не сразу обратила на светлую фигуру внимание, до того была погружена в мысли о будущем. Она не вздрогнула, когда заметила, что Владимир стоит у косяка двери, подпирая стену подле горящей свечи в канделябре. Их разговор точно не начался, а продолжился с какого-то места, где они остановились до того, как стали мертвы.
— Вы совсем не ходите в театр… Зову вас на комедию… Вы просто обязаны пойти.
— Шутить изволите? До комедий ли сейчас? — приглушенно ответил пришелец не своим голосом. Он держал цилиндр в руках и не смотрел в глаза собеседнице, отвернувшись к стене.
— Мне надоели трагедии, но пригласите… да хотя бы этого… Морозова или… Мразова. Какая же у него неприятная фамилия! Нам надо поговорить, пересмотреть, так сказать, наши отношения. Я верю, что есть множество упырей. Мне думается, что где-то проходят вечера, которые могли нас просветить. Вы правы, что придется подчиняться другим, поэтому я созрела для знакомства… От судьбы не уйти.
— Вы обязательно с ними познакомитесь, но без меня… Благодарю за приглашение, но мне пора уходить.
Последнее, как холодной водой, окатило хозяйку.
— Куда вы собрались? Виктор не хочет со мной поздороваться? Пора бы окончить свидание наших голубков, — последнее было произнесено с игривой иронией. Зарецкая попыталась напустить на себя веселость, чтобы развеять мрачное настроение собеседника.
«Он дышит свежим воздухом», — с той же иронией ответила Эльвира Андреевна. Ей показалось это не к добру.
— Пусть идет сюда, как некрасиво с его стороны. Долго он будет дышать?
— Пока не остановится дыхание. Я ухожу.
Зарецкая серьезно испытующе посмотрела на Владимира. Тот поднял взгляд, полный равнодушия и презрительности.
— Он на леднике. Завтра его вытащите. Скажете, что он сам упал и замёрз.
— Вы рехнулись! Что ж он вам сделал такого, что вы его убить вздумали? — возмущённо сказала княгиня, словно Страстной не совершил преступление, а просто сошёл с ума.
— Я зол, — был ответ. — С вами тоже пришёл проститься. Скорее всего, больше мы не увидимся.
— Ах, Володя, вы правда хотите его там оставить? — уже с пониманием, более ласково спросила собеседница. Даже какие-то ноты мольбы появились в её тревожном голосе, хотя она совсем не чувствовала жалости к молодому человеку.
— Приказываю вам не вытаскивать его, — оборвал Страстной.
— Вы так боитесь проиграть. Но ведь вы же уже проиграли, если там его оставите…
Владимир лишь надел цилиндр в знак того, что хочет уйти. Как бы потянул вниз пальцами край головного убора, слегка опустив голову, словно показывая, что откланивается.
— Не поминайте лихом… — бросил, желая уже скрыться за порогом.
Зарецкая уже слабо, но не без надежды начала уговоры:
— Вы же сами говорили, что если мы потеряем бдительность, то нас убьют.
Владимир молчал, но потом всё же произнёс:
— Нас уже убили, что терять?
— Вы пили, вы не в себе!
— Да вы просто неисправимы, думаете всё время не о том, как бы спастись, а о том, как бы выиграть.
— Я думаю, нам пора расстаться навсегда. Предупреждал вас, что если меня не станет, то кто-нибудь другой обязательно придёт. Не сомневайтесь, что познакомитесь с другими упырями. Они сами найдут вас. До свидания.
— Надеюсь, что только до свидания, а не “прощайте”, — Эльвира Андреевна всё не отпускала своего собеседника.
— Во мне живёт чудовище, не хочу окончательно потерять себя... Я не в силах справиться, — он сказал последнее как-то надрывно, точно играл на сцене.
— Не хочу иметь завтра поутру мёртвое тело в своём доме, если вы уходите, то сделайте, пожалуйста, последнее одолжение. Какой смысл в ненужных смертях?
Страстной замялся на пороге, видно было по опущенным плечам, по неловкому движению пальцев, которыми играл, не зная, чем себя занять, что он едва владеет собой.
— Я не хочу отпускать Виктора, но он верит в Бога, — язвительно произнес Владимир и кинул, как камень, — пусть Тот его спасет.
На туалетный столик Владимир бросил ключ от замка, которым был закрыт ледник.
— Не понимаю, родился он под счастливой звездой или нет, но Виктор — полный профан в картах, значит, должно повезти в другом... Так пусть же спасется, если его судьба изменится, а если нет, то он сам сделал этот выбор.
— Au revoir, cher ami! (1) — произнесла с мягким, потрескивающим, кошачьим акцентом Эльвира Андреевна.
— Прощайте, — бросил Страстной, выйдя из комнаты такой же мягкой походкой и скрывшись, как призрак, в дверном проёме.
Зарецкая недолго думала: она не хотела терять остатки человеческого облика и не верила куму, который множество раз как будто уже прощался с ней навсегда. Берегла себя. Бессмысленная жертва, принесённая Владимиром ради своей ненависти, претила ей.
Зарецкая взяла колокольчик и позвонила. На зов пришёл лакей в ливрее и встал как вкопанный.
— Катерину Михайловну позови сюда.
Через некоторое время явилась молодая барышня и с поклоном вошла к Эльвире Андреевне.
— Подойдите под благословение, — повелительно сказала хозяйка.
Катерина Михайловна, волнуясь, послушно присела на корточки подле светлой кружевной юбки хозяйки.
Чувствуя, что все же необходимо выполнить свой дворянский долг, Зарецкая очень строго начала разговор. Спрашивала Катерину, не хочет ли она покинуть ее дом и чем планирует заниматься. Сказала, что приблизилось время расставания, что она не намерена больше заниматься сватовством Катерины Михайловны и как-то естественно сообщила:
— Нам давно уже пора было разобраться. У меня есть только для вас один вариант… Он лежит там, на леднике… Если оставить как есть, то Виктор Романович замерзнет. Не спрашивайте, отчего это случилось. Вам нравилась жертвенность сестёр милосердия, нравилась искренность до самой капли, так я думаю, что подошло время выбрать. Но я не предлагаю его спасти, я предлагаю, что вы выйдете замуж за этого бедолагу, свяжете свою судьбу с ним. Иначе это не будет перемена его жизни, так же и лакеям я могу повелеть вытащить его оттуда, да не суждено. Не поскуплюсь за приданым. Вы доставили мне прекрасное удовольствие слушать ваше пение и игру на фортепиано, но все же пора нам прощаться.
Из глаз Катерины Михайловны выступили слёзы, она начала целовать руку своей благодетельницы. Взгляд её стал ещё более грустным, чем обычно.
— Спасибо, вы сделали так много для меня… — голос девушки перехватывали чувства.
— Душенька, голубушка, — сказала ласково Зарецкая, — вы себя прекрасно показали, достойно держались всё это время. Ваша покорность оценена.
— Вы моя благодетельница, я вас не забуду, — произнесла Катерина Михайловна.
— Не стоит. Твоя благодетельница умерла, так вот и молись за неё всю жизнь, — строго рассудила Зарецкая.
Благодетельница размашисто перекрестила воспитанницу и сказала ступать, ни о чем не спрашивая. Девушка взяла ключ с туалетного столика. По совету Эльвиры Андреевны, вместе с ключницей они отворили ледник и вытащили похолодевшего, но ещё живого Виктора. Он, облокачиваясь на плечи женщин, вышел на свет. Катерина Михайловна уехала с ним в коляске Зарецкой, не тратя времени на сборы. Княгиня торопила её, не желая больше разбираться в этом пари и надеясь, что Владимир не придёт вот-вот и не вернёт всё как было. Зарецкая обещалась уже потом прислать вещи своей воспитанницы и снабдить необходимым приданым, но однозначно отказалась быть на свадьбе, как не желающая быть причастной к чужому семейному счастью. Она не хотела больше строить из себя благодетельную даму, потому что сердце её очерствело ко всякого рода человеческому счастью. Зависть причиняла боль, и она решила, что постарается найти утешение в компании таких же, как и она, умерших для жизни, но ещё живых для светского общества людей.

1 франц.  “До свидания, дорогой друг”

Глава XXII. Победителей не судят
Холодный осенний дождь поливал тёмную улицу. Коляска подъехала к высокому зданию с колоннами. Ямщик, кашляя на облучке, пожелал барину удачи, ведь тот заплатил ему с лихвой за длительный проезд. Пассажир оказался очень бодрым, дружелюбно шутил со своим возчиком, и тот мысленно подумал, что явно барину предстоит сегодня провести хороший вечер. Одним глазом ямщик подметил ящичек из-под крепкого алкоголя, который без всякого труда незнакомец сам внёс в коляску и вытащил, не распоряжаясь о том, чтобы возчик помог с тяжёлымй грузом.
Лакей пропустил нарядно одетого господина, предварительно сообщив, что хозяин изволил только что вернуться, за что и получил ассигнацию, с довольным видом спрятав её за шиворот. Необходимая квартира располагалась в бельэтаже - на первом этаже. Не возникло проблем и с другим лакеем на входе. Тот не стал противиться непрошеному гостю, сразу оценив его самонадеянный и не терпящий отказа вид. Он пошёл и доложил хозяину.
– Вавилон Вавилонович вас ждёт-с, – дал ответ пришедшему гостю. Сразу получил пальто и цилиндр, а вот небольшой ящик гость не отдал, а понёс с собой.
Владимир вошёл в комнату, освещённую ярко горящим пламенем камина. Мразов стоял к нему спиной и разглядывал улицу, освещённую масляными фонарями. Вечер был сумрачен, поэтому их зажгли.  Хотя обычно в лунные вечера фонари не зажигались, но сегодня растущая луна не спешила быть свидетелем встречи и скрылась за тучами поздней осени.
Хозяин, не оборачиваясь, проговорил нарочито хмуро непрошеному гостю:
— Почему не предупредил заранее? Я собирался отправить к тебе записку через пару дней, срок ещё не вышел.
— Не хотел ждать, — Владимир подошёл к камину и начал разглядывать всё ту же картину, где хан шёл по доскам, под которыми лежали пленные и униженные воины. Лица некоторых с жалостью смотрели на Страстного, будто он был уже удостоен гораздо худшей участи, чем они. Но пришелец смотрел на них упрямо, а наездника вообще презирал.
Последние два месяца он откинул все мрачные мысли о пари и постарался прожить жизнь, точно и не жил. Он предпочёл искажению свободу от сущности упыря. Почти не играл в карты, только ездил со своей кареглазой красавицей по Москве, не скрываясь от знакомых и бывших друзей, но его никто не узнавал. На прощание он отдал ей последние деньги и пожелал удачи. Он был рад, что мог хоть кому-то доставить короткое счастье и несомненно получил искреннюю благодарность за проведённое время. Владимир был сам собой, и если бы не срок, о котором нельзя забыть, то, возможно, почувствовал бы радость бытия до конца.
Узкая темная фигура Мразова точно змея по-прежнему караулила у окна, беспокойно меняя положение. Он хотел увидеть тени людей, которые могли стоять на углу, но как внимательно ни смотрел, так и не мог различить в темноте человеческих пятен. Ему всё казалось, что вот-вот кто-то должен выйти под фонарём, чтобы посмотреть в глаза.
— Ты уже проиграл, так подождал бы два дня. За мной усилена слежка. Теперь тебе придётся ответить еще за то, что пришёл без предупреждения… Впрочем, ты уже мой.
Сзади уверенно и театрально послышалось на английском наречии:
— Я жить устал, я жизнью этой сыт и зол на то, что свет ещё стоит! (1)
— Ты решил декламировать на прощание или сыграть передо мной пьесу? — недоуменно и зло спросил Мразов. Он буквально процедил сквозь зубы, иронизируя над проигравшим.
Хозяин квартиры плотнее запахнул шторы. Обернулся и увидел насмешливое лицо своевольца, освещенное светом камина.
— Если гибель мне, хочу погибнуть в воинской броне! (2) — продолжил Владимир, словно шутил и ничего не боялся.
— Черт тебя дери! — недовольно проворчал Вавилон Вавилонович. — Если уж проиграл, то держи себя в руках.
— Я не хочу быть проигравшим, — уверенно заявил Страстной. — Не собираюсь. Лучше быть мертвым…
Мразов похлопал по подлокотнику кресла, куда собирался сесть, точно говоря, что гость его насмешил. Он даже улыбнулся, когда вальяжно расположился на своем месте.
— Надо уметь проигрывать, — заявил Вавилон Вавилонович. — Ты молодец, что принес с собой мой гостинец. Жаль, конечно, что его не использовал, но все же я найду применение ему.
Владимир подошел поближе к камину, сжимая деревянную ручку коробки из-под виски.
— Знаешь ли, — сказал он натянуто, — победителей не судят.
Страстной все время не отпускал ручку деревянного ящика и, откинув крышку, свалил точно камни все тяжелое содержимое его в огонь так, что полетели искры. В пекло он кинул и ящик.
Хан с картины с ужасом наблюдал за немой сценой. Воины как будто были поражены происходящим, они точно сами удивлялись неожиданной смелости.
Вавилонов подскочил с кресла и, метнувшись к камину, схватился за опустевшую руку наглеца, точно хотел утащить того в ад вместе с собой. Но тот не верил ни в геенну, ни в Царство Небесное. Он больше не верил даже в чертей, зато верил, что выход всегда есть и что может пожертвовать последним, что у него осталось, — самим собой. Тем более не было жаль уходить в небытие. Особое удовольствие доставляло то, что Вавилонов искренне верил: они на том свете поквитаются, чем клялся последние секунды до того, как комната разразилась грохотом и огнём праведной ненависти к человеческому ненавистнику.
Ещё долго дождь на улице поливал пламя пожара в бельэтаже. Он помогал пожарным. Тщетно дули в свистки дворники, разгоняя зевак. Многие в тот вечер подумали: не к добру громыхнула гроза уж после Покрова. Старики говорили, что зима будет малоснежной и холодной.

1 англ. “I gin to be aweary of the sun, And wish the estate o' the world were now undone.” Макбет, В. Шекспир, Акт 5, Сцена 5. пер.Б.Пастернак
2 англ. “At least we'll die with harness on our back.” Макбет, В. Шекспир, Акт 5, Сцена 5. пер.Б.Пастернак

Глава XXIII. Ешьте свой бутерброд с икрой
Пьеса окончательно была расстроена, как и окончательно расстроена Эльвира Андреевна, которая не получила известие от Владимира ни через неделю, ни через другую. Ходили слухи, что он в Москве, но сам он не появлялся и писем не отправлял. Она чувствовала связь, некую зависимость от его мнения. Никого не принимала и старалась выкинуть из головы свои чувства, потому что знала, что уныние совершенно бессмысленно. Гордость не позволяла ей забывать, что она княгиня.
Ну, затвор был противен Эльвире Андреевне, тем более её многочисленные поклонники не простили бы да и не отпустили ситуацию. Две недели молчания сильно возбудили интерес литературной компании. Киселёв сам приезжал каждый день и получал отказ в приёме. Но время не стояло на месте, и всё же Зарецкая в старой компании отправилась в театр на комедию, как и планировала, но только без своего кума. Она ощущала, что в его лице Киселёв и Шмель небезосновательно видели конкурента.
Как-то сентябрьским вечером, возвращаясь после премьеры. княгиня, немного развеянная, почувствовала, как Евгений Евгеньевич, сидя напротив, буквально тёрся об её ногу. Намёк оказался очевиден, но Зарецкая не подала никакого повода к положительному ответу. Она игнорировала сие действо. Ухажёр, не получивший ни отпора, ни положительной реакции, нагло схватился за бедро, но вышло у него это так неловко, что он упал в проходе кареты, чем несколько насмешил попутчицу. Она сама помогла ему подняться и почувствовала, что он подумал тем самым о её благосклонности.
В этот же вечер, уже раскладывая пасьянс от скуки осенней ночи, княгиня услышала беспокойные шаги, направленные к её туалетной комнате. Внезапно лакей объявил, что пришёл посетитель. Несложно было догадаться, кто это был. Хозяйка ещё не успела переодеться после выхода, да и не пожелала быстро это сделать, ведь ложиться не собиралась (только сняла свои украшения), поэтому приказала принять.
Молодой человек, совершенно пылкий, словно пьяный от страсти, сел на тахту напротив Зарецкой, которая по обыкновению накрыла свои плечи красным, вышитым русскими узорами платком. Она по привычке сжалась под платком и получше укуталась, отведя взгляд от пылких глаз Киселёва.
Он встал на одно колено, взял её за руку.
— Боже мой! Позвольте высказать свои чувства, — начал Евгений Евгеньевич, совершенно не сознавая себя.
Зарецкая небрежно отвела взгляд, но не убрала руки. Ухажер начал целовать её, начиная с пальцев и уходя вверх к запрятью.
Как только молодой человек начал двигаться вверх от запястья Эльвира Андреевна осадила:
— Полно! Это уже становится неприличным.
— Я не могу больше скрывать себя, — как-то жалостливо произнес Евгений Евгеньевич, точно он мучился тем, что где-то прятал в себе пылкую натуру. — Скажите честно, вы меня ненавидите? Вы любите другого? Ведь я подозреваю кого.
— Я себя люблю, — сказала Зарецкая честно. — Люблю светское общество и не хотела бы сильно привязываться к отдельному человеку.
— Боже! Почему вы так недоступны? Я хотел сегодня застрелиться. Там, в карете, мне показалось, что вы дали надежду на взаимность, а придя домой, понял, что вы просто захотели поиграть…
Княгиня смотрела на эту банальщину. В прошлом году ей чуть ли не каждый месяц признавались в любви. Это до того надоело, что она начала посредственно относиться к чувствам, к тому, что молодым людям не сильно нужно заморачиваться, чтобы найти предмет для вожделения. Ещё в прошлом она сильно обожглась с одним молодым человеком и больше не желала быть жертвой в отношениях. Она хотела сама выбирать, а не чтобы её выбирали. Но в то же время любой выбор был тайным, потому что она была замужней женщиной, и в свете не любили откровенную измену. Это выглядело вульгарно и никак не прибавляло уважения. Зато флирт всегда приветствовался.
Зарецкая подумала, что теперь в её положении заигрывать было опасно, но выгнать кавалера она не решилась. Посещение в ночной час показалось слишком самонадеянным, но в то же время смелым. Эльвире Андреевне это понравилось, как могло понравиться мимолётное развлечение.
— Присаживайтесь, — сказала она, показывая рядом с  собой.
Как кузнечик, Евгений Евгеньевич скакнул на тахту. Не получив никакого сопротивления, Зарецкая потихоньку развязала плотно завязанный белый платок на шее Киселёва тонкими белыми пальцами без перстней. Она успела снять их по приезду домой, как и колье. Заговаривая зубы и слушая в ответ неловкость и лепет, который был стихами собственного сочинения Киселева, Эльвира Андреевна подумала, как же он быстро предался в её руки. Ей показалось, что он стал ребёнком, который рад, что получил наконец долгожданную игрушку. Проблема была в том, что игрушкой был он сам.
Зарецкая обняла молодого человека, а тот страстно поцеловал её в губы, получив взаимность, и как-то незаметно поцелуи Эльвиры Андреевны перешли на шею Киселева.
Княгиня почувствовала, как слабеют руки, которые уже не могли обнимать её. Буквально через момент она поддерживала ослабленного Евгения Евгеньевича в своих объятиях. Уложив его на тахту, проверила биение сердца, потому что сначала показалось, что он умер — до того бледен был вид.
Ничего не понимая, Эльвира Андреевна подумала, что я совсем не жаль его и не ощутила никакого страха держать ответ за чужую жизнь.
Внезапно молодой человек раскашлялся на тахте и открыл глаза. Дама положила его голову на колени. Он точно оказался на мягкой подушке из кружевной ткани цвета шампанского.
Она гладила его мягкие волосы своими тонкими пальцами, ощущая, как тяжело его дыхание. Он смотрел на неё почти стеклянными глазами, как рыба, которую вытащили на сушу.
— Если бы я мог, — сказал Киселев подавленным голосом, — я бы умер за вас.
— Окститесь, — просторечно произнесла княгиня как говаривала её бабушка, когда той сообщали что-то из ряда вон выходящее, не соответствующее здравому рассудку. - Вам очень повезло, что вы не умерли прямо сейчас...
Она приложила тонкий палец к его губам:
— Только больше ни слова...
***
На следующий день, лёжа в кровати в доме Эльвиры Андреевны с перевязанным горлом, Евгений Евгеньевич с удовольствием ел свой завтрак, состоящий из чая со сливками, порезанной аккуратными треугольными кусочками кулебяки, бутербродов с красной икрой, которые необходимо было самому приготовить из поданных ингредиентов, располагавшихся каждый в отдельной изящной посуде. Он делал это только из чувства угодить хозяйке, поскольку врач сказал, что малокровие с лихвой покроет здоровый организм, если его хорошо питать.
«Больного» посетила его дама сердца. Она нарушила завтрак, сев на краю кровати.
Евгения Евгеньевича будто прорвало, и он начал снова признаваться в любви. Эльвира Андреевна думала, что его точно подменили. Куда ушла вся надменность и гордость этого молодого франта? Ей совсем не нравилось, что он стал обычным волокитой.
Она взяла ломтик хлеба, сняла кромку жёлтого масла блестящим ножиком, намазала маслом тонкий хлебец и положила красной икры, зачерпнув её серебряной ложечкой из вычурной икорницы. Начала кормить сделанным произведением искусства молодого человека, лишь бы тот прекратил свои дифирамбы.
— Я отдам всего себя, если понадобится, я за вас умру…
— В этом-то вся и проблема, — немного нервозно сказала Эльвира Андреевна. — Мне нет никакого резона, чтобы вы умерли. Но чем дольше вы со мной находитесь, тем, скорее всего, решите свою участь.
— Я буду рад…
— Ешьте бутерброд...
«Так вас хотя бы хватит надолго», — подумала про себя Зарецкая, но вслух сказала:
— Да и ваша маман не оценит увлечение, только потреплете ей, слухами, нервы. Я же замужем, не забывайте. Мы не можем официально ходить вместе, да к тому же я вас старше на одиннадцать лет.
Зарецкая подумала, что общество совершенно не примет, что она будет выходить в свет с явным "любовником". Ее могут сделать отщепенкой, а опостылевший супруг обвинит в измене, и тогда окажется прав он. Репутация будет испорчена. Тем более общество никогда не смирится с тем, что она окажется счастлива при таком раскладе. К чужому счастью свет был очень завистлив и заинтересован в любом несчастье как поводе для сплетен.
На Киселёв не сдавался, признаваясь в любви, и Эльвира Андреевна всё пихала ему в рот бутерброды на тонких хрустящих ломтиках французской булки. Через день он уже пришёл в себя, но больше она не рисковала. В свет с Евгением Евгеньевичем не выходила дальше имения и как могла скрывала эту порочную и странную связь. Молодой человек ненадолго занял время, пока Зарецкая рассчитывала, когда же наконец к ней придут известия от Владимира или от кого-то ещё, кого она ждала, даже скорее чаяла, чтобы определиться со своей судьбой.

Глава XXIV. Человек из прошлого века
Газеты писали то о покушении на видного чиновника, то о молнии, поразившей здание в центре Москвы. Некоторые очевидцы утверждали, что это было началом второго пришествия Христа. Ещё с незапамятных времён считалось, что Христос придёт ночью, и тогда крестьяне в особо грозную грозовую ночь, когда всё освещалось естественным белесым светом, надевали на себя белые рубашки и читали Псалтирь перед иконами, пока гроза не минует. Слухи ходили разные, но одно было очевидно: там погиб какой-то интеллигент, смерть которого всколыхнула тех, кто ходил в салон госпожи Д., известной своим покровительством масонам. Это было нехорошим знамением.
Эльвира Андреевна отправляла записки на старую квартиру Страстного, но не получала желанного ответа. Даже обращались к его отцу, но тот не хотел говорить о сыне. По разным слухам, Владимир где-то ездил с женщиной или с женщинами легкого поведения.
После взрыва, который покрыл город слухами, к Эльвире Андреевне пришёл конверт. Она не знала, чем он пахнет, потому что давно не чувствовала никаких запахов. Только Евгений Евгеньевич обмолвился, что в её туалетной комнате появился какой-то посторонний нежный аромат. Он оказался очень ревнив, но княгиня осадила его, сказав, что тот зря волнуется и переживает, ведь она точно его не отпустит, если он сам не пожелает. В планах было не отпускать.
В конверте, запечатанном фиолетовым сургучом, лежало несколько лепестков герани. Но это была очень редкая герань — персикового цвета.
Эльвира Андреевна думала, что может означать фиолетовый цвет и эти нежные матовые лепестки. Фиолетовый — цвет рясы в Великий пост. А лепестки могли указывать на какую-то взаимность. Зарецкая думала, кому бы понадобилось столько символизма. Она знала, что герань — это не любовный цветок, но тут было скорее нечто, означающее, что её понимают. На листе желтоватого пергамента аккуратным, точно нарисованным тонким почерком по-французски было выведено: «Дорогая Эльвира Андреевна, я сочувствую вашей потере. Мы не знакомы с вами, но я готов оказать любую помощь и содействие вашему положению. Жду вас по адресу… Прошу предупредить заранее за день до визита».
Подписано сообщение было: "Князь Бриллиантовый".
"Это какое-то диво дивное. Разве сейчас уже запечатывают письма цветным сургучом? Что это за странная личность, которая решила общаться со мной языком цветов, как в романтических произведениях прошлого века?" - Подумав о прошлом веке, княгиня забеспокоилась не на шутку, ведь сколько же человеку должно быть лет, чтобы он общался так, как привык во времена своей юности. Мода менялась, а привычки оставались. Явно странная личность была не из её века.
«Наверное, и я останусь со старыми привычками, и это будет выглядеть смешно и наивно, когда уйдёт современный свет, постареет нынешняя мода…», — печально пришло в голову хозяйке, но она тут же одёрнула себя, глядя на догорающую свечу на туалетном столике: «Если, конечно, доживу до новых времён…»
***
Встреча состоялась в небольшой гостиной одного из старинных домов первопрестольной. С самого начала чувствовались интимность обстановки, некая таинственная атмосфера заговора.
Она приехала без слуги, считая, что лишние уши и глаза ни к чему. Хозяйские лакеи не смотрели в лицо Эльвире Андреевне, когда открывали дверь кареты. Двигались еле слышно, а потом и вовсе исчезли из поля зрения.
Прислуга, точно, казалась невидимой в этом доме: гостью направили по коридору лакеи, но никто не собирался ее припровождать. Она неловко вошла в сумрачную гостиную, словно чужая. Такой негостеприимный прием был неприятен, становилось холодно без внимания хозяина.
Появился невидимый лакей и сообщил: «Князь Бриллиантовый просит простить его, он будет через десять минут». И тут же исчез, словно сквозь землю провалился.
Зарецкая была не в своей тарелке.
«Какая непедантичность! Позвать даму, а самому не прийти вовремя…» — её взяла досада.
Эльвира Андреевна стала рассматривать обстановку. Небольшая комната с первого взгляда показалась мрачной. Шторы были опущены, закрывая собой утомительно длинную темноту ноябрьского вечера, переходившего в неуютную осеннюю ночь. Приглушенно горели свечи в канделябрах, освещая бордовые бумажные обои, какие уже не клеили в нынешнем веке. Старая изразцовая печь едва потрескивала сухими дровами в углу. Она стояла с узорчатым рисунком: словно бутоны цветов согнулись друг к другу для поцелуя, как бы продолжая заданную тему на стенах.
Стол на резных ножках, несколько стульев с бордовой, как обои, обивкой одиноко пустовали. Они были аккуратно отодвинуты от стола, точно по приказу: «в ряд». Компанию обстановке составлял резной диван, как отдельное произведение искусства из прошлого века, в тон к стульям. На стенах висели портреты Екатерины II, Павла, Александра, а вот для государя там не нашлось места. Комната словно застряла во времени. Хозяин ее как будто не знал или не хотел знать современных вкусов. Впрочем, чувствовалась элегантность и даже слегка скромная, не кричащая роскошь.

Глава XXV. Приятная личность
На секунду Зарецкой показалось, что Екатерина II моргнула с портрета, но тут гостья снова встретила неподвижный взгляд порфироносной особы. Ей начинало казаться, что у стен есть глаза, но эту мысль тут же оборвал неожиданный и безупречный французский выговор.
— Присядьте! — послышался приятный голос сзади. — Умоляю вас, дорогая Эльвира Андреевна. Я же могу вас называть дорогой, душенька?
Последняя фраза показалась бы издевательством, будто бы «душенька» было менее унизительно, чем «дорогая». Но княгиня была воспитана и поэтому ничего не ответила. Она даже не успела удивиться, как хозяин незаметно подошёл к ней. К тому же возмущение было опять погашено совершенно радушным обхождением. Хозяин оказался настойчив, но как будто всю свою настойчивость он вкладывал в комплименты.
-Прелестная, восхитительная, charmante (1)… - разливался хозяин соловьем, всецело поглотив внимание гостьи своим видом.
Эта приятная личность удивляла не только своим отчасти благородны обхождением, хотя на секунду Эльвире Андреевне показалось, что над ней смеялись, но в то же время необычным своим видом, которому глаз привыкал неспешно. Осознание, что это вид совсем был не шуткой, а всего лишь данью старой моде приходило так же медленно, ибо внешность князя с по фамили “Бриллиантовый” соответствовала его пафосному имени.
В первую очередь в глаза бросался бархатный камзол малинового цвета, расшитый золотом; он буквально лоснился, как шкура на холеном коте, который никогда не видел уличной пыли и не мочил своих лап во дворе. Это был домашний кот. Из-под узких рукавов выглядывали кружевные манжеты. На пальцах с длинными ногтями красовались большие перстни с бриллиантами. Штаны до колен, по-другому кюлоты, были сшиты из черного атласа; они контрастировали с белыми шелковыми чулками, башмаки оказались украшены пряжками, усыпанными драгоценными камнями. Каблуки имели красный цвет. Пуговицы на жакете переливались бриллиантами. Но довершил этот образ немного сероватый, хорошо уложенный короткий парик на голове хозяина с крупными завитыми локонами по бокам. Перед Зарецкой предстал настоящий выходец из свиты Екатерины II, так что она даже не сразу поверила своим глазам . Но в то же время бюст Мольера ничему не удивлялся. Он по-прежнему ухмылялся со стороны, и казалось, посмеивался над княгиней, по лицу которой можно было прочитать полное недоумение. Ее словно закружило в водовороте времени и отнесло куда-то далеко назад.
Зарецкая еще не знала, насколько хозяин педант в одежде: в определенный утренний час, когда следовало наряжаться для очередного выезда, камердинер подавал ему книгу вроде альбома, где находились образцы материй, из которых были сшиты его ослепительные костюмы, и образцы платья. При каждом платье были особенная шпага, пряжки, перстень, табакерка. Однажды князь даже проиграл существенную сумму в карты от волнения, поскольку обнаружил, что табакерка совсем не подходит к его перстню на пальце и не соответствует костюму, но, к счастью, никто, кроме него, не заметил ужасной небрежности камердинера.
Эльвира Андреевна почувствовала, что приятная личность имеет огромный вес в светском обществе и даже может находиться при дворе. Она сделала книксен и дала поцеловать свою ручку.
— Присаживайтесь, в ногах правды нет, — уже по-русски произнес князь, отодвигая изящный стул от стола. — Прошу прощения, я был на одном светском вечере, задержался по неотложному делу. Буквально ни минутки, чтобы с вами поговорить. Это моя вина, что я не написал вам раньше. Много наслышан о вас, много наслышан…
Последнее удивило Эльвиру Андреевну, ведь она совсем не была осведомлена о хозяине.
— Позвольте, — произнесла аккуратно Зарецкая, — я так и не знаю вашего имени. Вы инкогнито?
— Меня хорошо знают в узких кругах. Зовите меня, милая, Александром Борисовичем, это мое ненастоящее имя. Мое истинное имя приносит мне много хлопот, потому что выгляжу я совсем не на свой возраст, я его давно пережил, увы, и приходится отчасти забывать старые привычки. Казаться всегда молодым так утомительно. — Он снова перешел на французский: — Можете называть меня мсье Бриллиантовый, как будет угодно.
Эльвира Андреевна смотрела на восковое лицо князя; черты его казались такими же сладковатыми и приятными, как и его обхождение. Но возраста нельзя было обнаружить: он как будто был между тридцатью и пятьюдесятью. Едва проступающие морщины терялись на бледном челе, а глаза смеялись, искренне показывая, как симпатична хозяину собеседница.
Они сидели за столиком. Князь положил свою руку с перстнем с большим бриллиантом на руку Эльвиры Андреевны, точно хотел обсудить с ней сокровенные тайны. Она заметила, что ноготь на мизинце заметно длиннее, чем остальные. Хозяин состоял из загадок и буквально не давал ей вставить слово.
— Ваше положение можно понять. Только не объясняйте ничего. Надеюсь, вы не обидитесь, если я вас пожалею?
— Меня? — как-то подозрительно посмотрела Эльвира Андреевна, снова пытаясь увидеть насмешку в словах собеседника.
— Конечно! Вы — сирота, совсем остались без понимания, буквально ослепли в этой жизни. Двигаетесь в потемках, на каждом шагу можете наделать ошибок и умереть. Я позвал вас, чтобы помочь.
— Вполне неплохо себя чувствую, — сказала опасливо Зарецкая, подозревая, что собеседник косвенно угрожает ей.
— Владимир Альбертович совсем не баловал вас, он оказался ужасным себялюбцем, не хотел знакомить с нашим скромным обществом, думал, одним словом, только о своей жизни. На него возлагались большие надежды…
Приятная личность внезапно похлопал в ладоши, точно ниоткуда пришел лакей с подносом, на котором стояли два бокала с уже налитым вином. Шкатулка, вся в драгоценных камнях, появилась на столе рядом с вином. Лакей с подносом испарился так же тихо, как и пришел
— Пейте, — сказал князь Бриллиантовый, предлагая выбрать бокал.
— Вы смеетесь? — нахмурилась Эльвира Андреевна, которая не пила и не ела уже не один месяц, не ощущая в этом никакой нужды.
— Пейте, я беру все на себя, — более настойчиво, почти приказом, произнес князь.
Гостья взяла бокал и отхлебнула маленький глоток, боясь тошноты. Как давно Эльвира Андреевна не ощущала сладкое и одновременно теплое дыхание вина! Она чувствовала, как теплота начинает разливаться по всему телу.
— Волшебник, — произнесла она с удовольствием..
Князь тоже выпил вина. Он пил аккуратными глотками. Зарецкая поняла, что, дав ей выбрать бокал, он показал, что там не было яду, мысль о котором который могла отпугнуть.
— А в шкатулке — сюрприз, — как-то по-детски хитро сказал князь Бриллиантовый, точно хотел наивно заинтересовать ребенка в лице Эльвиры Андреевны.
Зарецкая неторопливо открыла шкатулку и не особенно удивилась лежащим там вполне обычным шоколадным конфетам, даже не украшенным посыпкой или каким-либо привлекательным сладким украшением.
— Попробуйте, вам понравится, — хитро произнес князь.
Она взяла одну конфетку тонкими пальчиками и положила себе в рот. Сначала шоколадный вкус не производил впечатления. Хотя было очень приятно полакомиться угощением и почувствовать себя живой после долгих месяцев. Потом вкус изменился: внутри отчетливо проступила терпкая раздражающая оскомина алкоголя.
— Как оригинально, — заметила княгиня, — конфеты с коньяком? Никогда раньше не пробовала таких. Кто изготовитель?
— Это маленькая тайна. Вы не попробуете таких конфет в течение ближайших тридцати лет. Рецепт будет раскрыт в будущем. Всё уже запланировано. Это малая доля из планов. И вы, дорогая, вполне можете влиять на них, то есть на наше будущее, но обязательно надо слушать и соблюдать установленные правила, понимаете?
— Вполне, — Эльвира Андреевна внимательно смотрела князю в глаза.
— Владимир Альбертович совершил недопустимую ошибку. Он буквально пошел поперек линии. Совершил то, что не могло быть свойственно его новой натуре, противоестественную своему положению вещь. Убил себя вместе с одной достойной личностью, которая и в подметки ему не годится. Я знаю, что он проиграл пари, но это совершенная ерунда. Мы часто в той или иной степени ставим свою волю, лишаемся личной свободы. Три года — совершенно ничтожный период. Время терпит. Он бы начал все заново, как только окончилосся. И незачем было бороться — пустая глупая затея, особенно когда уже умер. Это будет и вам в том числе уроком, как и всем нам. Не бойтесь ставить и не бойтесь проигрывать. Если вы являетесь членом нашего общества, то будете всегда защищены, в каком бы положении ни находились. Вы готовы меня выслушать? Но запомните: вы должны забыть про бумагу и чернила, должны научиться общаться языком жестов, манер, платья, цветов, даже запахов…
Эльвира Андреевна кивнула.
— Charmant, — умилился князь Бриллиантовый, ощутив, что княгиня его поняла. — Нельзя предавать бумаге наши знания: они заключены в умах осведомленных и распространяются через уши. Я научу вас всему. Вам необходимо успевать анализировать. Надо вырасти над людьми... Как жаль, что Вавилона Вавилоновича уже нет... Он унес с собой в могилу множество знаний, был неотступным приверженцем идеи, одним из халдеев священного ордена. Владимир Альбертович не был готов к ее пониманию. Он находился на уровне пешки, не умел себя сдерживать, смеялся над своей сущностью и, соответственно, над всем нашим обществом, не верил ничему. А человек, не имеющий веры, — просто пустое место.. Но мир не стоит, и надо идти дальше. И это наше общее дело. Кажется, вы несвободны, голубушка, — как-то фривольно произнес князь, но княгиня этого не поняла, — я имею в виду: замужем. Это помешает.
— Что же поделать? — пожала плечами Эльвира Андреевна. — История давняя, супруг не хочет отпустить меня, пока я не признаю вину. Он хочет быть оправданным в глазах общества. Но тогда моя репутация будет подорвана.
— А если я окажу вам помощь? Вы в один миг разведётесь с супругом и останетесь при своём... Мы устраним его с горизонта.
— Что вы хотите предложить? — подозрительно спросила Эльвира Андреевна.
— Ему сделают предложение, от которого он не сможет отказаться. Нет, не подумайте превратно, дорогая. Я уверен, что он встретит другую женщину, ради которой даст развод.
— Сколько привлекательных женщин он встречал... Но я для него как перстень. Он чваниться своим союзом в свете, а приходя домой, снимает это украшение. Может, и вообще не надевать.
— Но на этот раз выбирать будут его, — лицо хозяина обрело одновременно ехидное и как будто доверительное выражение по отношению к гостье. — Все будет законно.
— Это было бы замечательно, — Зарецкая не чаяла в своей душе такой радости, которую доставил ей обходительный хозяина. Он буквально заговорил ей зубы так, что она уже не расспрашивала о «деле»; было такое ощущение, что о ней наконец-то позаботились. Как будто существование начало обретать смысл. И не казался уже странным наряд князя, и даже Мольер стал как будто близким знакомым, которому можно доверять.
— Но… — заметил князь серьезно, — вам не следует более проливать кровь. Иначе уходит весь смысл этого священного действа. Вы можете потерять себя, обезуметь. И упаси вас Бог убить. На это должно быть благословение халдея.
Эльвира Андреевна посмотрела на него по-детски наивным взглядом.
— Разве я сделала что-то плохое? Мой избранник ничуть не против. Да и я пребываю в своем рассудке.
— Потому что это было утешение. Вы остались сиротой, без покровителя, поэтому вам дано было послабление. Но теперь — «ни-ни», — Александр Борисович покачал тонким бледным пальцем в воздухе, указывая как бы не вверх, а скорее на саму Зарецкую. Камень на перстне, точно маятник, пронесся влево-вправо бордовым пятном.
— Вы можете захмелеть, — как бы в шутку закончил он.
Зарецкая подумала, что её явно хотят прогнуть, но подчинилась словам и не стала роптать, хотя она не понимала слов про священное действие, да и, впрочем, не видела ничего ни священного, ни особенного в том, чтобы пользоваться, так сказать, подручными средствами, чтобы развеяться, коими считала Евгения Евгеньевича.
— Дело в том, что такой дар, которым вы наделены, нельзя расходовать вхолостую, иначе мы станем хуже плебеев, уподобимся скотам, которые едят и пьют, чтобы прожить никчемную жизнь, — в голосе князя засквозили самодовольные нотки. — Если не придавать значения человеческой жизни, то мы будем как животные, которые охотятся на других животных. А это совсем ни к чему. Мы имеем дар жрецов, которые приносят жертвы греческим богам, восседающим на Олимпе. И однажды, милая моя, священнодействователи сами могут стать богами, — загадочно и мечтательно произнес князь, но застывший в недоумении взгляд гостьи охладил его пыл. — Итак, дорогая Эльвира Андреевна, ваша роль пока состоит в том, чтобы учиться языку жестов, предметов, вникать в это. Возможно, вам предстоит дальняя дорога, выезд за пределы страны.
— Если бы я могла уехать, то давно бы это и сделала, но, увы, моему мужу никак не даёт покоя моя вольность и свобода, он не желает меня отпустить дальше Москвы.
— Вы уже свободны от своего супруга, потому что смерть разлучила вас, а его личные интересы — это ниточка, даже скорее волосок, за который он держится. Мы сделаем, чтобы супруг не держал вас больше в отечестве, вообще ушел с горизонта, — очень убедительно, точно уже позаботился о разводе, сообщил князь с добродушной усмешкой. Но Эльвира Андреевна решила, что тот просто сам не знает, с чем столкнется; впрочем, его предложение помощи было ей приятно.
Присутствующие осушили бокалы. Лакей налил вина снова и так же тихо исчез. Словно напиток появился по волшебству.
— Очаровательная Эльвира Андреевна, — опять пел соловьём князь, — я знаю, что вы цените искусство; я тоже большой ценитель театров. Вы не представляете, как же вам будет приятно в новом обществе, где игра, декламация, любовь к прекрасным и свободным произведениям ценятся выше всего. Ничего не остаётся в этой жизни, но не забывайте, что вы оказываетесь в должниках… мы все кому-то должны.
Эльвира Андреевна внимательно следила за перстнем на пальце приятной личности, которая покрыла её руку своей рукой
— А теперь нам стоит поговорить, как вы будете выглядеть и что наденете, когда пойдете на вечер к мадам Д. Там не надо будет говорить. Вас будут встречать по одежке, а провожать по готовности слушать и не бояться никаких трудностей. Сейчас вы — маленькое звено в цепочке, которое позволит нам построить новое царство…
— Не слишком ли много царств? — заметила Эльвира Андреевна игриво. Она хотела пошутить над тем, чего не понимала.
— Вот именно, дорогая, вот именно — слишком много, поэтому оно должно быть одно… — Александр Борисович снова легко улыбнулся, словно снисходил до непонимания своей гостьи.
Вскоре после встречи Зарецкая явилась на званый вечер уложенная и надушенная; последнее было не для себя, а для тех немногочисленных живых, которые присутствовали в салоне у мадам Д. Новоявленная гражданка тайного общества пахла духами «я готова к разговору», имела скромные жемчужные серьги, выражавшие покорность, и бриллиантовую брошь, дающую знать о своём покровителе. Она оделась в прекрасное кремовое платье, обнажающее изящные шею и плечи и говорившее о желании встречи, но при этом скромно умалчивающее о её свободе воли, ведь она решила её отдать за положение в обществе таких же мертвых людей, как и сама.
1 франц. Очаровательная

Эпилог
Екатерина Михайловна Бестахова, после того как покинула дом своей благодетельницы, целый месяц выхаживала молодого человека, который не на шутку заболел после истории с ледником. Как ей показалось, близость смерти способствовала его покаянию, и он, будучи совсем слабым, причастился Святых Тайн. Потом Виктор очень быстро пошел на поправку. Ухаживая за своим женихом, Екатерина Михайловна прониклась им ещё больше и полюбила, и молодой человек отвечал ей взаимностью.
Надежда Алексеевна благословила детей иконой Казанской Божьей Матери и утешила свою печаль в семейном счастье сына, за которого переживала больше, чем за саму себя.
Эльвира Андреевна не обманула и щедро дала приданого своей воспитаннице.
Однажды, одним погожим днём после долгой, полной страхов зимы, сидя у окна, Екатерина Михайловна получила конверт без каких-либо подписей.
“Что бы это могло значить?” — подумала она с недоверием.
За окном стояла ранняя весна, и ручьи пробивались по колеям дороги. Дел казалось невпроворот: до начала Великого поста оставалась неделя, и хотелось обустроиться к этому времени.
Виктор находился на службе. Его совсем недавно устроил туда старший брат. Екатерина со служанкой ещё не разбирала вещи, которые привезли на квартиру молодожёнов буквально вчера, и должны были привезти ещё. По обычаю, мать Виктора и его брат хотели приехать и посмотреть, как обжились молодые.
Этими приятными волнениями жила Екатерина в моменте, не слишком желая отвлекаться на непонятные письма. Но всё же она решила удостоить вниманием анонимку как загадочную вещицу, которую не понимала и хотела изучить: отправить на своё место, либо в огонь, либо положить в ящик с письмами.
Молодая хозяйка присела за письменный стол и развернула лист бумаги. Быстрый, как мейка, почерк занимал треть пространства. Она узнала его, как и спокойный тон письма, написанного по-французски.Оно содержало:
“Дорогая моя, пишу Вам из столицы католической церкви. Здесь светлее, чем на родине, воздух мягче, а ночи нежнее…
Родина приобретает особый цвет только издалека. Чувствую, что однажды кто-нибудь позовёт меня назад, но не сейчас. Не нуждаюсь ни в чём и вполне счастлива (особенно тем, что мой благоверный дал развод).
Очень рада, что ты вышла замуж, и прими моё поздравление супругам. Доволен ли Виктор своим выбором? Иногда всё-таки ему завидую, потому что он большой счастливец, что выиграл пари за свою жизнь. Не каждому дано вылезти сухим из воды. Наслаждайтесь жизнью, дорогие мои, у вас всё ещё впереди. Желаю прожить без печалей и огорчений.
Я здесь не скучаю. Может быть, когда-нибудь и повидаемся. Пишу тебе, душенька, анонимно. Прости, ведь это так vulgaire (1), но моё положение обязывает. Не поминай лихом; и хотела попросить перестать упоминать моё имя в записках «за здравие» — меня это сильно компрометирует перед знакомыми и друзьями”.
Екатерина Михайловна была очень обрадована письму от прежней её благодетельницы, но в то же время смущена. Она не поняла, почему молитва могла чем-то не понравиться, да ещё к тому же как знакомые и друзья бывшей покровительницы узнали об этом?
Екатерина сожгла письмо в печке, раз оно было тайным, и решила послушаться совета. Было что-то горькое в том, что она не может оказать хотя бы малой услуги давней благодетельнице, через которую Бог буквально изменил жизнь и позволил изменить жизнь другого человека в лучшую сторону.
1.Франц. Вульгарный