Небольшие рассказки-зарисовки-погремушки, ничем друг с другом не связанные)

Про огра Чо’неГалла и многоразовый Челленджер

          Огру Чо’неГаллу никогда не везло на рыбалке.
          Недалекий, но обстоятельный огр загодя готовил удочку из канадского дуба, манильского каната и крюка, стащенного с подъемного крана. А поутру, трижды поплевав через плечо, отправлялся на берег, прихватив первого попавшегося питона для наживки. На беду Чо’неГалла, первым попавшимся из раза в раз оказывался питон Челленджер, ибо никто не любил летать больше, чем он.
           Огр размахивался, как теннисист при подаче, и посылал крюк с питоном точно в середину самого синего моря. Челленджер летел над водой, разворачиваясь кольцами, переливался на солнце черным и желтым – напоследок успевал прокричать: «Вы слышите меня, бандерло-о-о….» и плюхался в глубину, создавая маленькое цунами.
           Под водой питон тоже летел – только не вверх, а вниз: распрямляясь стрелой, долетал до песчаного дна, плавно выходил из пике и начинал отсчитывать время до обратного взлета: «Пять, четыре, три, два, один!» На последних секундах Челленджер взбрыкивал всем телом, и в тот же миг где-то наверху начинала ходуном ходить дубовая удочка, а царь-колокол заходился в набате.
          «Клюет!» - истошно вопил от радости Чо’неГалл, и питон отправлялся в обратный путь: к солнцу, к радуге из капель, к песням «Лед Зеппелин» и – вниз, прямо в объятия уже ставшего родным огра.
          А затем спешно снимался с крюка и стыдливо уползал в расщелину … до следующей рыбалки.

Крысолов

          На лиловом заднике мотала волосатой головой тень Егора Летова. Сам Егор – пряди, прилипшие к скулам, белая футболка с мальтийским крестом – шаманил на краю сцены, выплевывал и вырыкивал: «В это трудно поверить, но надо признаться…»
          Руки фронтмена душили гриф, били, хлестали по струнам – любили гитару, жестко и откровенно. А в зале панки умывались воздухом: набирали полные ладони и топили в них лица.
          Сквозь пальцы стекали разноцветными красками брови и ресницы, губы и ноздри. Глаза смывались хуже всего – приходилось тереть их руками, как полотенцем…
           «… мне насрать на мое-о лицо, всем вам насрать на мое-о-о лицо!!!»
          Под шагами хлюпало и плакало, задыхалось и заходилось. А счастливые гололицые панки все рвались и рвались к музыке, как дети, покидавшие Гамельн.

Выпускной

          Двадцать пятого мая в Петергофе было пустынно. Редкие туристы будто за грибами пришли: на минуту выходили к фонтанам и снова терялись за деревьями.
          - И не дуйся на нас, слышишь, не дуйся, - мама танком шла впереди и говорила не оборачиваясь, -  если это праздник выпускников, то пусть и будет праздник, а не бессмысленные шатания по городу:  мне, знаешь ли, совершенно не хочется видеть в сети твои фотки - пьяной и мокрой.
          Рита зло пнула камушек, тот докатился до маминой туфли, ткнулся в нее носом и затих - ни туфля, ни мама ничего не заметили.
          – Ты посмотри, здесь красота какая, и папа столик заказал: сказал, что…
          - А как называется этот фонтан?
          В центре пруда стояла колонна с маленькими золотыми кругляшами, из которых во все стороны били струи, а вокруг колонны, наполовину выбравшись из воды, плевались в высоту неопознанные чудовища.
          - … таких вкуснющих раков ни ты, ни я не ели.
          Рита вспрыгнула на парапет и шагнула к чудовищам.
          Воды было выше колена...
          - Рита, что за психи?! Немедленно назад, ты не представляешь, какие тут штрафы!
          ... и девочка не шла даже, а переставляла ноги, как цапля: упрямая цапля, угодившая в полынью.

          Стуча зубами, Рита гладила самое уродливое чудовище и улыбалась вспыхивающим над головой радугам.
          – Зачем, ну, зачем, а? – мокрая мама обняла ее сзади: обхватила, как в детстве, разом и всю. – «Солнце» это, фонтан – «Солнце»
          - Хххолодно, - клацнула Рита еще раз и вжалась затылком в маму, - холодное какое солнце.