Во всех девяти королевствах нельзя было отыскать владыку более неукоснительно придерживавшегося буквы закона, нежели Родвиг Справедливый. Этот поистине выдающийся монарх совершил некогда немало грандиознейших свершений.
Вот только охранение покоя и благополучия беспокойных подданных – занятие отнюдь не самое простое, и, если быть совсем уж откровенным, довольно даже изматывающее. А потому к пятидесяти годам король сделался не только лишь совершенно седым, но и начал даже самую-самую чуточку... увлекаться…
Это увлечение, отнюдь не столь безобидное, как могло показаться на первый взгляд, поначалу ощущалось столь эфемерно, что никто не желал обращать на него должное внимания: мало ли какие у кого могут быть странности – в особенности, у монарха! Когда же должное внимание наконец было обращено, то внезапно оказалось, что предпринимать что-либо по упомянутому поводу, увы, уже слишком поздно...
Верный сенешаль Босван как раз прокручивал в своем далеко не самом юном воображении совсем еще молодые, давным-давно замеченные им «тревожные нотки», когда ему удрученно доложили, что владыка желает его незамедлительно видеть – причем, именно «незамедлительно»!
И повод действительно значился важнейший: не далее, как нынешним утром произошло серьезнейшее правонарушение, о чем проворный сенешаль, значившийся при дворе далеко не самой последней фигурой, конечно же, был прекрасно осведомлен; правонарушение, требовавшее самого тщательного разбирательства – на самом высочайшем уровне.
Босван явился в покои своего господина крепко надушенный, щедро напудренный и – тихий, будто осенний листок, готовый вот-вот сорваться с ветки. Он вошел почти что на цыпочках, украдкой оглядел совершенно голые, серые стены и хмурого, сутулого аскета, сидевшего на каменной постели в одной лишь ночной сорочке.
- Ах, ваше Высочество, - заискивающе зашептал Босван. – Воистину, нет большей радости в нашем мире, нежели лицезреть вас в добром здравии и прекрасном расположении духа...
В ответ на его сладкие любезности густые брови короля раздраженно сгрудились над орлиным носом, а сам их беловолосый владелец лишь сделался еще угрюмее, нежели обычно, что было не так-то просто себе представить.
- Довольно! – грозно воскликнул он. – Отвечай, какие ужасные деяния сотворили мои верноподданные нынешним днем!
- Хвала богам, все ужасные деяния вы давным-давно успешно разрешили, ваше Высочество, - чуть слышно зашептал Босван, - что делает вам поистине огромнейшую честь: все негодяи были жестоко покараны вашей безжалостной, но справедливой рукой. И многие сами лишились рук, которыми опрометчиво дерзнули совершать свои бесправные деяния.
А уж сколько было повешено всякого жулья, обиравшего доверчивых невинных и перетягивавшего их ненадежные души на путь насилия и вечного позора!
Все негодяи, как я и сказал, получили заслуженное наказание, отправившись прямиком в объятия Господни – или же чьи-то иные, гораздо более жаркие: тут уж кто как каялся! Увы, но новые подлецы пока что не появились на божий свет – или же не начали вершить свои ужасные дела: королевство может спать спокойно...
- И все же ты что-то недоговариваешь...
Босван проглотил огромный ком, булыжником застрявший у него поперек горла, и забормотал так тихо, что едва услышал сам себя:
- Ваше Высочество... сегодня утром... голодная мать... с годовалым ребенком на руках... у-крала... у дворового пса из миски... горбушку хлеба...
- Отправьте на каторгу, - без колебания объявил Родвиг.
- Мать? – вопросил сенешаль, с трудом сдерживая слезы.
- Ребенка тоже, - настоял монарх. – Как соучастника.
- Слушаюсь, Ваше высочество...
Босван поклонился почти что до самого пола и, не оборачиваясь, принялся медленно пятиться к дверям, как вдруг его остановил настойчивый, суровый голос:
- Не так быстро, евнух!
Ты сделал то, что я тебе велел накануне?
- Я... я... на-меревался...
- Намеревался?
- Ваше Высочество... если позволите... могу ли я попытаться вас переубедить?..
Сэр Людвиг – он... как бы это помягче сказать... быть может, человек не самый одаренный... и даже, говоря откровенно, немного недобирающий – в некоторых... отдельных чертах своего естества, - Босван красноречиво приложил дрожащую ладонь к блестящей от масла голове – к тому самому месту, где надлежало располагаться уму. – Но зато недостаток, так сказать, некоторого «проворства» он с лихвой окупает невероятным усердием – можно даже сказать, горячей страстью – к наисправедливейшему разрешению дел. И, будучи совершенно неподкупным, стремится их разрешить наилучшим образом... так сказать, по своему несовершенному усмотрению… Он – истинный рыцарь, которым его и воспитывали с самого детства, свято исполняющий свои обеты – так сказать, в силу своих... скромных дарований...
- Избавь меня от этого позора!
- И-збавить, ваше Высочество? То есть, вы хотите, чтобы я...
- Нет, болван! – в волнении воскликнул король. – Рассчитай его и отправить со двора.
Пусть идет куда хочет...
- Слушаюсь! – облегченно выдохнул Босван.
- Это все, - заключил монарх. – А теперь – пошел вон!..
Босван, не желая терять драгоценное время, скорым шагом спустился на рыцарский двор, где тотчас заприметил большую грозную фигуру, склонившуюся – с мечом наголо, над чучелом поверженного врага. Человек, представший перед ним, был невероятно высок, плечист и мог показаться даже очень приятен глазу – на первый взгляд…
Однако при более внимательном рассмотрении пытливый взор непременно замечал в его ярко выраженных чертах – нечто почти что неуловимое, предельно туманное и предельно ясное в то же время: какое-то неудержимое рвение, колеблющееся у самой грани фанатизма, что порою вполне ощутимо проскальзывал в слегка раскосом взгляде глубоко посаженных глаз, за чьим болезненным блеском ко всему прочему совершенно не читались какие бы там ни было глубокие мысли, отыскать даже намек на присутствие которых сенешалю так ни разу и не удалось, как бы долго он в них не всматривался.
Босван наскоро оглядел безлюдный двор, над которым шумело разве что трепыхающееся знамя и, убедившись, что никакие посторонние уши их не подслушивают, тотчас устремился рыцарю навстречу, быстро перебирая коротенькими ножками.
- Сэр Людвиг! – громко воскликнул он. – Я безумно рад вам сообщить, что Его Высочество-король крайне высоко оценил вашу великолепную службу! Более того, он – лично, велел мне передать вам некое важнейшее поручение!..
- Я давно его ожидал! – сказал сэр Людвиг едва ли не с обидой, нисколько, впрочем, не меняясь в лице.
- Ну что ж, спешу вам сообщить, что ваше затянувшееся бдение – наконец окончено: как я и сказал, поручение...
- Какого толка?
- Важнейшего!
Важнейшего, мой друг!
Вам, скажу без преувеличения, выпала великая честь!..
И огромная ответственность, которую я, имея радость знать вас лично, возлагаю на столь достойного избранника без всяких колебаний: я более чем уверен, что вы сделаете все, от вас зависящее, дабы не посрамить славное имя своего владыки!
Его Высочество уверен, что вашему необъятному таланту негде разгуляться в таком тесном каменном коробе, в котором вам приходилось ютиться с самого детства: он желает, чтобы с нынешних пор вы прославляли имя своего великого властителя – за пределами его непосредственных владений...
Сенешаль махнул пухлою рукой, подзывая к себе мальчишку-конюха, что вел следом породистого белого скакуна, укрытого алой с золотом попоной, на которой при каждом шаге легко позвякивали притороченные к сумкам дорогие посеребренные доспехи.
- Сэр-рыцарь, примите же королевский дар! – Босван ловко сунул в одну руку своего хмурого собеседника – широкие поводья, в другую – толстый кошель, полный звонких монет, и следом указал на открытые ворота, за которыми колосилась необъятная степь. – А теперь – немедленно отправляйтесь в дорогу!..
- Но что я должен делать? – спросил сэр Людвиг.
- Именно то, что велят вам ваши обеты: защищать невинных, бороться с несправедливостью, наказывать грешников и помогать праведникам…
Вы сами все поймете...
- Но куда мне идти?
- О, вы без труда отыщете себе занятие в нашем милом королевстве: мой вам совет, начните с малого...
- Нет, - нахмурился рыцарь, и мимолетная растерянность, мелькнувшая было на его суровом лице – или даже сиюминутное подозрение, будто бы его пытаются каким-то образом обмануть или даже и вовсе – насмехаются над ним, тотчас сменилась железною решимостью. – Человеку, подобному мне, некогда заниматься мелочами: я отправлюсь прямиком в Немесден!..
Лишь только услышав столь прискорбное имя, сенешаль поджал бледные губы.
- О, не стоит принимать поспешных решений, мой друг! – воскликнул он дрогнувшим голосом. – Я полагаю, вам будет лучше держаться в стороне от этого... логова порока, которым заправляет сущий дьявол и его маленькие дьяволята: каждый подданый, как известно, походит на своего короля!
А пример у них, будем откровенны, далеко не самый достойный!
И, смею вас заверить, лишь правила приличия вынуждают меня смягчать слова!
Никому не станет лучше, если вы бесславно сгинете в столь пропащем краю, не выполнив того, что было на вас возложено...
- Я не стану искать легких путей, как все остальные, - ответил сэр Людвиг, высоко задрав голову, - но повергну себя самым суровым испытаниям, какие мне только удастся отыскать.
Я – принял решение!..
И, ловко взобравшись на коня, рыцарь послал жеребца прочь из замка – без всяких колебаний, не вымолвив более ни единого слова.
- Как пожелаете, сэр, - прошептал сенешаль ему вслед. – Бог милосердный, смилостивись над ним...
А также над теми несчастными, что встретятся у него на пути...