Видит Бог, я не хотел этого делать! Я сдерживал себя на протяжении долгого-долгого времени, но продолжать более – не намерен, ибо моя нарочитая сдержанность лишь распаляет ваш неуемный аппетит!
Вам несказанно повезло, что обыватель слишком глуп, дабы заметить эфемернейшую паутину вашего коварства! Но я собираюсь безжалостно смахнуть ее с потускневших, сонных глазах неподготовленных, неопытных умов, дабы они наконец узрели, кому им довелось доверить самое дорогое, что у них есть – свою христианскую душу!
Скажу без хвастовства, что я давным-давно разгадал вашу порочную игру!
Более того, будучи крайне терпеливым человеком, я столь долго ограничивал себя в ответных действиях, надеясь на ваше благоразумие; надеясь, что оно наконец вернется к вам, и прибегал разве что к упорным и пристальным наблюдениям, в течение которых сумел вас изучить – не хуже крошечной блохи под увеличительным стеклом!
Но последняя ваша выходка переполнила бездоннейшую чашу моего терпения. И теперь у меня не осталось иного выбора, кроме как выставить на всеобщее обозрение все ваши ужасные пороки, которые вы столь упорно укрываете от окружающих, ибо, если я не сделаю последнего и вновь позволю себя уговорить великодушно предоставить вам драгоценное – время, для вашего запоздалого исправления, которого, как не раз доказывали последующие события, вы – совершенно не заслуживаете, то более не смогу себя уважать!
Нет, мистер Дженкинс, в нынешний раз так просто отвертеться у вас – не получится!
Не далее, как в начале нынешней недели – вы, находясь большей своей частью в состоянии здравого ума и совершенно ясно понимая преступную ошибочность своего суждения, заявили во всеуслышание Лондонской газете, будто бы «порочные слухи, распускаемые агентами иностранного влияния о притеснениях некой социальной общности, имеющих, якобы место, в нашей великой стране – являются не более, чем светским мифом, призванным посеять смуту в гордых, стройных рядах нашей великой нации..»
Как ярчайший носитель особенно пышной пары усов – и курчавой бороды ко всему прочему, я – решительно заявляю, что вы – наглый лжец!
Стараниями людей, подобных вам, если вас все еще можно назвать людьми, я давеча лишился своей любимой работы и, как следствие, оказался к тридцати годам без средств к существованию. Когда же я подал заявление в Гамбургский обозреватель, мне открыто заявили, что из-за моей «репутации», они намерены мне платить в три раза меньше, нежели иным своим корреспондентам…
По-видимому, расчет состоял в том, что я, услышав столь оскорбительную оценку своих бесчисленных заслуг, тотчас же избавлю моих безжалостных палачей от столь неудобного им присутствия.
Но, будучи доведенным до отчаяния, я готов был согласиться и на меньшее!
Шесть бесконечно долгих часов они изводили меня своими расспросами, нарочно выискивая благовидную причину для отказа, но так и не преуспели в своем коварном деле, ибо совесть моя оказалась столь кристально чиста, а послужной список – столь необычайно широк, что им не осталось ничего иного, кроме как открыто заявить мне: «Мы вас не возьмем, потому что у вас - усы!..»
И, пусть точные слова, услышанные мной, были несколько отличными от тех, которые я представляю в нынешнем письме, тем не менее скрытый смысл сказанного оказался бы предельно ясен даже для человека, куда менее одаренного интеллектуально – и духовно, нежели тот, к которому они были адресованы.
В связи с недавними событиями не будет большим допущением с моей стороны – предположить, что имел место подлейший заговор, направленный против меня и устроенный лично вами, мистер Дженкинс!
Да-да, не думайте, что, раз, на ваше счастье, я не могу подкрепить свое обвинение неопровержимыми доказательствами, ваши подлые выходки непременно сойдут вам с рук!
Нет!
Я намерен призвать вас к ответу, ибо вы – переступили черту!
Как вам и самому прекрасно известно, вечером того же самого дня у меня было назначено свидание с моей дорогой Матильдой. Но, вашими заботами, человеку с усами уже и нельзя прогуляться по набережной в сопровождении молодой, элегантной спутницы – без того, чтобы не быть освистанным как минимум трижды!
В конечном счете мы были вынуждены искать спасение от столь пристального внимания осуждающих нас глаз в пышной зелени Лондонского парка. Но даже под высоким каштаном нам не удалось отыскать покой, ибо некий – закутанный в пышный шарф, беспринципный господин, тотчас принялся без спроса вмешиваться в нашу светскую беседу! А, обнаглев окончательно, и вовсе обозвал мою ранимую подопечную – «усатоугодницей», якобы невзначай прикрыв свой отвратительный комментарий оглушительным взрывом гнусавого кашля!
Когда, в порыве охватившей меня ярости, я – сорвал с негодяя его проклятый шарф, что, вы думаете, я нащупал под ним?
Гладко выбритую губу!..
И, пусть вокруг было слишком темно, чтобы я мог четко разглядеть лицо своего обидчика, я по-прежнему прибываю в полной уверенности, что это были – вы, мистер Дженкинс!
Опять же, ваше счастье, что тем вечером я опрометчиво надел новые туфли, которые безбожно натерли мне ноги, иначе, сумей я за вами угнаться, вам бы не поздоровилось!
В конце концов, не выдержав невыносимой тяжести общественного давления, бедняжка убежала от меня в слезах – подобно вам, мистер Дженкинс; а утром я получил от анонимную, заплаканную телеграмму, в которой она сообщала мне – дословно, «пусть любовь наша очень-очень сильна, ее перерождению в нечто большее препятствуют ныне обстоятельства, от нас независящие...» Или вот еще: «Я готова быть лишь с таким человеком, который ради нашего семейного благополучия способен пойти на вполне определенные жертвы...»
Не обладай я столь крепким внутренним стержнем, давным-давно поддался бы на уговоры, ибо даже самые близкие мне люди – вашими хлопотами, отвернулись от меня!
Представьте, я – должен, за два часа до своего визита – звонить своей любимой матери, чтобы она могла разыграть перед соседями свой нелепейший спектакль и притвориться, будто бы уезжает за город, после которого она, прикрывшись фланцевым плащом, возвращается домой окольными путями.
А я все это время вынужден выжидать за углом!..
Не далее, как неделей ранее, мистер Босман, выглянув мельком в окно, застукал меня на пороге родительского дома, в котором прошло все мое беспокойное детство, так моя родная мать – напоказ, принялась клеймить меня последними словами, а после – театрально захлопнула дверь перед самым моим лицом, крикнув мне напоследок убираться прочь, за что и поныне продолжает приносить нескончаемые извинения!
А мой отец, чуть было не согласившийся предоставить мне рабочее место – на коровьей ферме, что долгие-долгие годы подряд несла чудовищные убытки и только лишь совсем недавно, вмешательством самого Всевышнего, сумела наконец закрыть свои ужасные долги – и вовсе невинно пострадал, причем весьма и весьма ощутимо – настолько ощутимо, что и не может толком нагнуться с тех самых пор, ибо, аккурат после моего визита, к нему – нагрянула полиция, и на протяжении десяти часов проводила с больным, несчастным, безобидным стариком воистину ужасающий «допрос с пристрастием»!..
Я искренне надеюсь, что вы примете мои слова со всей сопутствующей серьезностью! Предупреждаю вас: мне удалось обзавестись широчайшим кругом удивительных знакомств и отыскать тем самым немало единомышленником, презирающих бритву и мыло – не меньше меня самого!
Мы – настроены решительно, мистер Дженкинс, а потому оставляем за собою полное право на любые ответные меры – именно такие, какие сами сочтем нужными, то есть – приближающими нас к заветной цели всеобщего безусловного равенства! Наш ответ отнюдь не обязан быть симметричным, ибо мы противостоим – произволу!
По-видимому, вы так и не поняли, с кем связались, мистер Дженкинс: как и было замечено ранее, я всего этого так не оставлю!
И запугать меня у вас тоже – не выйдет!
Я призываю вас, мистер Дженкинс: образумьтесь!
Довольно ваших игр!
Если же вы продолжите упорствовать, то лишь докажите тем самым, что у вас не имеется не только усов, но и – души!
Образумьтесь, пока не поздно, мистер Дженкинс!
Видит Бог, вы – не оставляете мне иного выбора: иначе, предупреждаю вас в последний раз, я – буду вынужден избраться в парламент!..