Когда я научилась уверенно трогаться и двигаться по прямой, ребята перевезли мой мотоцикл на клубовский автодром. Пустынный, когда-то заброшенный, с совершенно апокалиптическими трещинами на асфальте – и с цветущими яблонями. Возле забора стоял большой ангар, в котором хранилось что-то типа угля. И вот там - на небольшом, расчищенном от угля пятачке - с некоторых пор встал мой моцик.
Когда я уставала кататься или мотоцикл капризничал, я садилась возле ангара на бесхозную покрышку и смотрела туда, откуда неслись паровозные гудки и гремели на рельсах товарные поезда. Поезда проносились, и становилось невыносимо тихо. Так тихо, что однажды я взяла кусок угля из ангара и написала на его стене аршинными буквами: «Сейчас со всей мочи завою с тоски – никто не услышит». Байкеры, буквально на следующий день увидев эту оптимистичную надпись, окрестили ангар Стеной плача, а на автодроме – то ли вследствие, то ли из простого совпадения - появились загадочные сторожа. Мрачные, молчаливые - по одной из моих версий, охранявшие этот самый уголь, а может, и весь автодром целиком.
Я регулярно ходила к ним на поклон (моих сил не хватало закатить мотоцикл через порог ангара), иногда клянчила йод или перекись - и они выполняли мои просьбы с неизменным покерфейсом, не произнося при этом ни слова. В какой-то момент я уж было почти поверила в то, что они немые, но однажды с изумлением обнаружила, как они докладывают Феликсу о тех, кто приезжал на автодром в течение недели:
- Девчонка ваша приходит, катается…
- Часто приходит?
- Да каждый день.
- Молодец.
Я, может, и узнала бы побольше, но Феликс, заметив меня, свернул разговор. Так что тайна сторожей или «сторожей» так и осталась неразгаданной.
Обычно я появлялась на автодроме по утрам и каталась, как цирковой медведь - по кругу. Падала, билась, вставала и ехала дальше. Со временем разобралась в том, как крутить «восьмерки» и закладывать в повороте. И мне, конечно, очень везло, что все мои падения были лайтовыми: шарахнулась – пошипела от боли – в тяжких случаях приложила подорожник. Факт, что я могу реально покалечиться, мне даже в голову не приходил. Байкеры же, умудренные опытом, переживали за мои конечности больше, чем я. Только выражалось у них это как-то странно - особенно когда в гости на автодром приезжал какой-нибудь принц на белом коне. Как правило, принц начинал рассыпаться в комплиментах:
- Девушка на мотоцикле… Это так завораживает.... -
а в ответ получал неожиданное:
- Ты на ноги ее посмотри!
Не готовый к такому повороту, принц смущался, но смотрел: ноги как ноги, красивые, длинные. Перебинтованы кое-где, что странно, конечно, но бинты – это ж не навсегда.
И приходилось объяснять, что сказано это и не для принца вовсе, а для того, чтобы вызвать у меня чувство вины. За безответственное отношение к собственному организму, за отсутствие защиты – за то, что, едрит твою, Лена, ты не слушаешь тех, кто на этом собаку съел, а следовало бы!
Но я была упряма, как черт, и пропускала все увещевания мимо ушей - в том числе и совет брать с собой на автодром сотоварища, который, если что пойдет не так, хотя бы достанет меня из-под мотоцикла.
Не удивительно, что однажды-таки наступил час расплаты: в очередной раз не вписавшись в поворот, я влетела в кусты и прилегла там на бок. Кроссовка под мотоциклом встала строго перпендикулярно, ногу выдернуть я не могла, столкнуть с себя мотоцикл - тоже. Могла только лежать и думать - представлять, как через неделю-другую падальщики сожрут мою нижнюю половину и я сумею наконец-то выбраться на дорогу, а там, глядишь, меня и сторожа найдут… В общем, картинка эта мне совсем не понравилась, и я ужом выползла сначала из кроссовки, а потом и из-под мота, радуясь, что нет ни перелома, ни вывиха. Минут через десять снова погнала по кругу, конечно – однако, выводы сделала. После этого случая со мной на автодром стали ходить «скамейкеры»: безлошадные и томившиеся от скуки. Сомневаюсь, что на безлюдном автодроме их ждало веселье, но, по крайней мере, диких яблок там было море, так что в плюсе оставались обе стороны.
Впрочем, в моем случае и это не стало панацеей. В чужую голову, как известно, не залезешь, особенно если голова эта, как у херувима,  кудрявая и погоняло у скамейкера – Ангел. Позовешь такого с собой, дашь четкие указания: когда бечь-спасать самому, когда подмогу звать, когда «скорую»… А он то ли реально проваливается во времени, то ли заигрывается в Эдемский сад – да-да, с яблоками, будь они не ладны. И в итоге, не справившись с очередным поворотом, ты лежишь под мотоциклом сиротинушкой и кричишь жалобно в облака, которых над тобой во множестве: «Аааангеееел!» И еще раз, и еще. И это такой зов в пустоту, что криповее, наверное, было бы только «Отче, почто ты оставил меня?» Впрочем, я обещала не поминать никого всуе)
И когда над тобой, осипшей, склоняются родные уже сторожа и все так же безмолвно достают тебя под белы рученьки из-под мотоцикла, ты волей-неволей заглядываешь им за спину в поисках крыльев: вдруг удалось докричаться до настоящих? А потом хромаешь к ангару, напевая «Ойё-ойё-ойё…», и понимаешь, что Шахрин все-таки был не прав. Услышат – знать бы кто и когда.

Отредактировано Татушка (14.09.2025 16:17:17)